Над речкой вечереет, становится к ночи прохладнее. Зарево от заката лежит, кажется, на самом дне под водой и оттуда светит. На воде местами густо белеют кувшинки, они похожи на маленьких белых чаек, опустившихся на воду. Здесь я вытаскивал остатки от нашей разбитой хаты. Дверь плавала почти целая, бревна, ставни… А от окон — ничегошеньки, и даже в щепках не нашлось. Поймаю бревно, схвачусь за него руками и правлю к берегу, на плаву. Зубами стучу, губ не сведу — такая студеная вода была. А тетка Ялосовета вытащит из воды то, что я к берегу пригнал, и несет во двор. Я тогда с месяц кашлял: простудился. На будущее лето, как сойдет неурожай, может, достроим хату. А сейчас надо найти какой-нибудь сухостой да ужин состряпать. Ничего, переплачется…
На следующий день мы пошли в училище вдвоем с теткой Ялосоветой. Я-то не отважился бы, а вот она!..
Зашли прямо к директору.
Директор был в кабинете один. Стоял у окна, спиной к двери, невысокий, щупленький, с блестящей лакированной палочкой в руке, смотрел во двор — оттуда доносились разноголосые команды строиться «по ранжиру в колонну по четыре». Было первое сентября.
Когда мы вошли и остановились у порога, директор оглянулся. Он был во всем военном, с портупеей через плечо, только без погон: на гимнастерке два ордена, а остальное — планочки. Посмотрел на тетку Ялосовету, потом на меня. Какое-то застывше-внимательное удивление было в его серых навыкате глазах.
— Что вы хотели? — спросил он.
Тетка Ялосовета сразу заплакала, стала рассказывать, что хату нашу «сбросило бомбой в речку», что живем мы в той хате, ровно в море, одеться не во что, есть тоже не очень… А я стоял, уставясь в пол, и держал в потной руке свернутые в трубочку документы: заявление, метрическую выписку, табель за пятый класс и автобиографию. Я мучился оттого, что тетка Ялосовета рассказывает все про нас — хоть оно и правда, — да еще и похваливает меня:
— Он послушненький, работящий, не глядите, что малой. Он подрастет. И учится славненько, одни хорошие отметки. Кабы дальше можно было учиться, разве бы я привела его к вам… А то так, будто избавляюсь от ребенка…
— Сколько тебе лет? — спросил директор, переводя свой внимательно-удивленный взгляд с тетки Ялосоветы на меня.
Я протянул ему документы. Он пробежал их глазами и улыбнулся. Тетка Ялосовета смотрела на него умоляюще.
— То, что ростом мал, ничего. — Директор окинул меня взглядом, а я боялся даже перевести дыхание. Стоял и не дышал. — Мы ему подставку соорудим, чтобы до верстака доставал. Но ему ведь нет и пятнадцати…
— Да чего уж там — без месяца пятнадцать.
Директор еще раз просмотрел табель, заявление (я написал его прямо каллиграфически, почти нарисовал) и неожиданно спросил:
— А что за имя у тебя — Павлентий?
Тетка Ялосовета тоже оглянулась на меня удивленно.
— Почему Павлентий? Павлом его звать. Павел Трофимович…
Я опустил голову, смотрел на свои босые ноги, пыльные после дороги, чувствуя, как мелкие иголочки покалывают мне уши, щеки, шею все горело. Угораздило же написать Павлентий!..
А было так. Позвала меня однажды бабка Прониха, соседка наша, чтобы я ей письмо от дочки прочел. У нее в Донбассе дочь живет, Ольга. Ну, прочел все, и число еще внизу, и подпись: «Ваша Ольгея Павловна Пронь».
«Вот видишь, обрадовалась и заважничала Прониха. — Пока тут на свинарнике работала, то иначе как Ольга Пронька никто ее не звал. А вышла в люди — Ольгея Павловна!..»
Потом, когда я сочинял заявление в училище, и о себе подумал, что ведь и я же это… иду в люди. И написал не Павел, а Павлентий.
Ну, что ж, Павел… Трофимович, — сказал директор, — беру тебя под свою ответственность. Будешь у нас отличником.
Он проскрипел к столу протезом в хромовом офицерском сапоге, подтягивая его за костылем, написал что-то красным карандашом на заявлении и протянул его мне. От директора пахло нагретой на солнце портупеей и «Казбеком».
— Отдашь заведующему складом, здесь во дворе, в подвале он, скажешь, что я просил подыскать для тебя самый малый размер формы. Только смотри, дисциплина у нас строгая, почти военная. Чтобы не просился обратно. Приходи завтра на занятия в пятую группу. Будешь в самой бедовой… пятой группе.
Тетка Ялосовета поклонилась ему низко и сказала сквозь слезы:
— Спасибо вам, добрый человек!
Директор посмотрел на нее сурово, удивление в его глазах стало еще холоднее.
— Оставьте это! — И добавил мягче: — Это ведь не собственное мое училище.
По дороге к складу я сказал тетке сердито:
— Чего это вы? Кланяться начали…
— Ты больно умный! — тоже рассердилась она. — Надо же человека как-то поблагодарить? — И тут же без злости сказала с облегчением: — Ну, слава богу!
Даже самая маленькая форма была мне велика: гимнастерка, когда надел пояс, топорщилась на спине, брюки были кругом широки и длиннее, чем нужно, почти на полчетверти, поэтому пришлось заправить штанины в носки. А ботинки и пилотка подошли.
