— Ничего, ничего, — приговаривала тетка Ялосовета, одергивая на мне обновку со всех сторон, и я заметил, как она пробовала материю на ощупь. — Крепенькое… Пойдем к деду Кравцу, он чуть штаны укоротит, и поинтересовалась у завскладом: — А как здесь у вас, добрый человек, кормят? Три раза?
Завскладом, бодрый, с лицом, кое-где побитым оспой, с быстрыми глазами, весело ответил:
— Три раза, молодуха. И все, хотя и жидкое… но горячее… Да семьсот грамм хлеба ежедневно. Это не шутка, это — вроде шахтерского пайка, немножечко меньше.
Домой мы шли быстро: тетка отпросилась у бригадира только до обеда. У Писарева леса гудела молотилка. Над ней в лучах солнца стояла тучка пыли с поло́вой. Ясный, прозрачный был день.
— Ишь, солнце-то! — сказала тетка Ялосовета и по-молодому сбила платок на плечи. — А хороший директор… Какой-то такой… красивый. Будто и наш и не наш. Культурный.
— Говорю же: выходите замуж. Так нет!..
Тетка тихо как-то засмеялась и вздохнула.
— Глупенький ты еще, а уже советуешь, — сказала необидно. — Все люди красивые, когда добрые.
Шла она легко, светилась. И все посматривала на меня сбоку.
— А в ботинках ты стал выше. Вроде подрос. Ну конечно, каблуки ведь…
— Ничего, вот выучусь — купим и вам ботинки, — сказал я.
Так было на душе у меня счастливо, даже попробовал мысленно: «мама», — нет, не получилось. Так и шел дальше молча. Форма шелестела от ходьбы, поскрипывала, будто накрахмаленная. «Ничего, обомнется», — думал я. Полез в накладной карман на груди, нащупал пальцами новенький карандаш. Купили в книжном магазине за двадцать копеек, ведь в расписании на завтра написано: «Черчение…»
И вот я стою в своей пятой группе, в самой последней шеренге. Она называется «шкентель». Слышны команды «равняйсь!» и «смирно!». Это мастера — а до этого старосты мастерам — докладывают директору, кто есть, кого нет и почему. Те, которые впереди, правофланговые, вертят головами, делая «равнение на середину», и столбенеют под команду «смирно», а задние ряды шумят, хихикают, толкаются — никому до них дела нет. Особенно в нашей группе, потому что у нас, хотя и учимся мы уже пятый день, до сих пор нет мастера. Говорят по-разному: одни — что не нашли еще, другие — что мастера, мол, есть, но никто из них не хочет брать нашу группу. Поэтому остальные девять групп, которые с мастерами, — и механики, и столяры — уже были на практике в МТС и в столярной мастерской, а нас каждый день после завтрака ведут в старый двухэтажный дом — учебный корпус — на «теорию». Классы там маленькие, сидеть тесно и душно, а писать и вовсе невозможно, разве что боком, и то подталкиваем друг дружку. Классы эти называются аудиториями. Были уже у нас два политзанятия, черчение, физика, технология металлов (это о том, какие бывают металлы и что из них делают) и диктант по русскому языку.
Командует нами староста по фамилии Гришуха, худощекий, суровый на вид детдомовец, с рыжим пушком над верхней губой. Почти вся наша группа — детдомовцы. Двадцать три — и все друг за друга, смотрят прямо и смело и называют нас, семерых сельских, или «кугутами» или «макухой», но это не зло, а так, вроде бы для развлечения, что ли. Подойдет иной, возьмет пальцами за пуговицу на гимнастерке, крутит ее и смотрит в глаза. «Сад есть, кугутенок? Принеси груш. А я за тебя заступаться буду. Нет? Какой же ты тогда кугут?» Меня не трогают. Один начал было что-то про «жратуху», чтобы я принес чего-нибудь поесть, но Гришуха сказал ему: «Ша, он наш». Наверно, он читал наши автобиографии. Мне неуютно в этой пятой группе и холодно внутри, дрожит там что-то, хотя вон как светит солнышко и воробьев на деревьях вокруг плаца — что золы, чирикают, греются на солнце. Выйти бы из этого шкентеля да за спинами бочком-бочком, вроде мне куда-то надо. А там свернуть за Нардом — и домой. Шел бы сейчас дорогой мимо старых телеграфных столбов к селу… Молотилка в поле гудит, от паровика дым стелется и пахнет теплым; вороны по жнивью расхаживают. ХТЗ возле леса поле пашет под просо… Зашел бы в лес, напился воды из родника, поел бы диких груш-падалиц… Они сейчас листьями присыпаны. Накроешь листок ладонью — под ним что-то твердое. Если не патрон, то груша, коричневая внутри, сладкая, сама тает во рту. А завтра принес бы эту форму, пока еще новая… Нет, ты подумай! Сам просился, у директора был… П а в л е н т и й! Теперь уже держись! И я поднимаюсь на цыпочки, чтобы увидеть своих Василей. Все они в первой, самой взрослой и самой грамотной группе — «механики сельхозмашин». Не видать Василей. Одинаковые пилотки, одинаковые стриженые затылки.
Вскоре группы, начиная с первой, одна за одной, строевым шагом двинулись с плаца в столовую. Впереди — мастера, в стороне, командуя: «Раз-два!.. Левой!», шли старосты, шли напряженно, словно деревянные, рубили ногами дорогу, отбивая подошвами такты под эти «рраз-два!». Директор, преподаватели, замполит отдавали каждой группе честь и слегка улыбались при этом.
А наша пятая осталась на плацу. И стояли мы уже не строем, а как попало.
— Але! Почему стоим? — зашумели детдомовцы.
