Праздник был как праздник. Самый обыкновенный, зато очень искренний. Тут же, под окнами школы, собралась стайка малышей. Пионервожатая построила их в ряд и сказала: «Тихо!» — потом вынесла и поставила посреди двора столик. На столике не было ничего, кроме скатерти и маленького колокольчика. Давно не видел я такого ветхозаветного колокольчика — чуть погнутый, позеленевший от времени и к тому же с выщербленными краями. Но октябрята смотрели на него во все глаза, как будто это был не старый колокольчик, а какая-нибудь диковинная птица, которая вот-вот вспорхнет и полетит. Они тихонько толкали друг друга, перешептывались, пересмеивались. Я понимал этих детей: конец! Конец учению! Им не терпится, ноги так и жжет, поскорей бы прозвенел последний звонок, и тогда — на волю, в лес, за грибами!
С нескрываемым интересом рассматривал я их живые симпатичные личики. Узнавал знакомых, тех, кто отвечал на уроке природоведения. В душе моей все еще звучали милые белорусские словечки, которые так напевно, так мелодично выговаривали девочки: зя-зюль-ки, кве-тки, птуш-ки, маладые древца… Было видно, что это крестьянские дети: у них потрескавшиеся руки, башмаки испачканы землей, щеки горят, пылают от ветра; они рубят дрова, чистят картошку, сажают огороды, таскают воду из колодца; многие из них — единственная подмога у отца с матерью. А в сторонке стояли старшеклассники в плащах-«болоньях», высокие, с модными прическами, с интеллигентной бледностью щек — дань науке; они чуть надменно, свысока смотрели на малышей, как на свое далекое прошлое.
Директор произнес краткую речь. Девочки-старшеклассницы, которые до этого стояли с таинственным видом, пряча руки за спины (хоть все и видели, что у них в руках цветы), вдруг сорвались с мест и с поклоном вручили младшим букеты, и не какие-нибудь там букетики — свежие, ранние тюльпаны, выращенные в школьной мини-оранжерее. И вот тут-то вспорхнула со стола птица. Пионервожатая вывела из толпы маленького вихрастого мальчика (он, казалось, был самый маленький, но крепыш — с тугими щечками, настоящий колобок). Мальчик взял колокольчик, поднял его высоко над головой и вдохновенно зазвонил, обходя ряды школьников. Лицо его пылало от счастья.
— Ура! — запрыгали, зашумели дети.
Вверх полетели шапки и картузы, толпа в мгновение ока рассыпалась, кто-то на бегу бросил через забор свой потертый, залитый чернилами портфель — свобода!
Мы уже сидели за столом в доме директора, когда Александр Иванович, ревниво заглядывая в глаза гостю, спросил, как понравился праздник. Я сказал: прекрасный праздник! Особенно запомнился тот маленький чернявый мальчуган, который с такой радостью звенел колокольчиком прямо над ухом каждого. «Лето! Каникулы!» — было написано на его раскрасневшемся личике.
Александр Иванович устало улыбнулся.
— Чудны́е дети! — повернулся он ко мне. — Рвутся они из школы, а пройдет неделя, другая, и снова начнут бегать к школе: кто в сад, кто на спортивную площадку, а некоторые уже и в классы свои заглядывают, тянутся на цыпочках к окнам. Наверное, там, в притихших, настороженных классах, видится им какой-то неведомый мир, мир, полный тайн и чудес. Скучают они по этому миру. А ты обратил внимание на наш колокольчик? — спросил он вдруг. Они переглянулись с женой Аней, учительницей той же школы, и загадочно заулыбались.
Колокольчик? Как не заметить его? Старенький такой, погнутый, теперь не часто увидишь такие в школе.
— Да, колокольчик у нас, можно сказать, исторический. Мы звоним в него только два раза в год, в самые торжественные дни: первого сентября, когда начинаются занятия, и в мае, когда заканчиваются. Он наша реликвия, память наша.
Саша вдруг притих, погрустнел, очевидно, нахлынули на него какие-то давние воспоминания. Потом совсем другим голосом, тихим, глуховатым, сказал:
— Тут целая история за этим стареньким колокольчиком. Тяжкая, брат, история, с кровью. Считай, история о том, как мы выжили и как сызнова начинали все на пустом месте.
Раненный и оглушенный взрывом, он долго отлеживался в лесной землянке. Не видел, как стаяли снега, как зазеленела первая трава в урочище. Когда вышел на улицу, на лесную улицу, где среди деревьев стояли высокие, уже безлюдные, опустевшие партизанские шалаши, когда вдохнул сырой, с примесью весенней плесени воздух, в голове у него зашумело, и он, чтобы не упасть, поскорее прислонился к столбу; когда-то на этом столбе торчали усики радиоантенны. Почувствовал дурноту и слабость во всем теле. От бинта, на котором висела его перевязанная правая рука, противно пахло йодоформом, марля постепенно пропитывалась кровью. В лагере спокойно перекрикивались два или три мужика, лес теперь свой, можно кричать и смеяться в полный голос, никто не выпустит очередь тебе в спину. Партизаны бросали на подводы оставшиеся вещи, сдавали оружие и взрывчатку армейским офицерам.
Подошел черноусый Гордеич, бывший комиссар отряда, теперь он был назначен председателем сельсовета.
