Со двора вам видна высокая стена ограды, заставленная штабелями дров (тут говорят — шурками). А дальше выглядывают темные верхи крепких деревянных хат, за хатами лес, глухая белорусская пуща, над которой то тут, то там небо светится от газовых факелов. Мне сказали: это нефть, в лесу над новыми скважинами горит газ; выгорит метан с верхнего горизонта, тогда начнут добывать нефть… Тревожное и какое-то прямо неземное зрелище: ночь, графитно-черная полоска соснового бора и над лесом космические столбы факелов. Когда я ехал сюда, в деревню Кривичи, к родным моего отца, по всей железнодорожной линии от Речицы и до Речицы навстречу мне мчали и мчали нефтевозы — бесконечные эшелоны мазутно-черных цистерн. Мог ли представить себе отец, что таится тут, под этими бездонными топями? Полесье, извечное гнилое болото, зеленые мхи, тихие грибные поляны, и вдруг — нефть! Черное золото глубин! Рванулись к ней — сквозь лес и трясины — линии электропередач. Пролегли — по кочкам, песку, щебенке — автодороги. Словно океанские лайнеры, врезались в сосновые боры белые высокие корпуса общежитий, столовых, гастрономов. На «Жигулях», мотоциклах, велосипедах едут каждое утро из ближних и дальних деревень (туда же, к нефти) молодые, веселые, по-нынешнему патлатые полешуки, оглашая тихие околицы транзисторной музыкой… Совсем другое Полесье, ничуть не похожее на то, каким жило оно в воспоминаниях и рассказах отца. В Кривичах родился он, тут испробовал тяжкий хлеб землекопа и лесоруба, и Полесье всплывало в его памяти полотняной, грибной, березово-белой идиллией.
…А теперь я слышу в ночи, как гудят и гудят моторы, со всех сторон подступая к болотным топям…
Насмотревшись на высокие зарева в небе, я поворачиваю к дому и вдруг — в отсветах тех же нефтяных факелов — вижу уголок старого полесского села. Оно стоит притихшее, словно прислушиваясь к лесным шорохам, к тишине. Тес на хатах почернел, и улица в темноте сливается с лесом, а дома кажутся кучами серого песка. Между дворами много пустырей, от них веет холодом и запустением. Когда-то на этих местах стояли добротные срубы, их смело пламенем. Кое-где лепятся маленькие, прямо-таки миниатюрные «грибки» — каморки, здесь их называют хатульками. Окна в хатульках не светятся, двери наглухо закрыты. Во дворах нет тропинок, трава стоит нетоптанная, зеленый плющ обвил все стены. Это тоже память войны. Там доживают свой век старые, совсем одинокие женщины, партизанские вдовы.
Днем я проходил по Моховой улице и видел такую картину: возле своего «грибка» стояла женщина в черном, сгорбленная, иссушенная годами, ее костлявую фигуру овевал ветер. Казалось, она, ссохшаяся, согнувшаяся под бременем своей скорби, денно и нощно стоит здесь, посреди запущенного двора; лицо ее давно умерло, и только глаза высматривают кого-то. Глаза этой старой несчастной женщины поразили меня — из них текли слезы, и сквозь эти слезы, которых она не вытирала, с каким-то упрямым напряжением вглядывалась старая белоруска в лес. «Там у нее сгорели дети и муж», — сказал мне Саша Козур, когда мы проходили мимо. И я увидел: в ее набрякших, бездонно-скорбных глазах все еще что-то горело. Наверно, те военные пожары…
Меня будят рано и зовут к столу. Умываюсь, обвожу глазами хату, разглядываю, как живут Козуры. Ничего, хорошо живут.
Жилище у них типично полешуковское. Срублено из колод. В сенях можно увидеть крепкие, плотно пригнанные друг к дружке сосновые кругляки; они законопачены ватой и тряпьем и никак не заделаны. В двух комнатах стены оклеены обоями, пол до блеска натерт темно-красной краской. Это вам не полесская курная изба, а веселая, чистая светлица. И еще я заметил, печь и плита у них побелены, как у нас на Украине, однако Козуры сделали хитрее: поверх белой глины прошлись белилами, разведенными на олифе. Очень удобное изобретение: глина не пачкает, не осыпается, и стены блестят на солнце, как лакированные. (Думаю: надо написать матери на Кировоградщину, пусть и она так сделает, чтоб стены не обтирались.)
Шура сидит в этом белом сиянии, завтракает на скорую руку и говорит мне:
— Сегодня у нас в школе особенный день. Последний звонок. Отпускаем младшие классы на лето, пусть гуляют. Собирайся, пошли. Тебе интересно будет.
