— Вот что, товарищ Козур. Хорошо, что ты встал на ноги. Направляем тебя в Кривичи, в родное твое село. Со всех партизанских баз пособирали и вывезли детей. Сам знаешь, там много сирот, искалеченных войной ребятишек, их надо учить. Берись, организовывай новую школу.
Козур уже тогда был двухметрового роста, даром что вырос на постной кривичанской картошке, а лет ему было неполных восемнадцать. И вполне мог бы он ответить комиссару: мне бы и самому, товарищ комиссар, неплохо сесть за парту, у меня ведь тоже грамоты кот наплакал… Но он знал: война еще продолжается, фронт откатился на запад, до Польши и Пруссии, и все, кто способен сражаться с врагом, в том числе и учителя, там, на передовой…
Боец подрывной партизанской группы, Козур привык точно и добросовестно выполнять приказы.
— Слушаюсь, — коротко ответил Гордеичу.
Вздохнул и подумал про себя: «Пропал ты, Сашко! Какой из тебя учитель! Это же, брат, не то что взрывать: заложил мину под шпалы — и двадцать пять вагонов летят под откос. Тут сам с рельсов сойдешь, ведь что знал, и то все позабыл, даже про квадрат катетов, который равен вроде бы квадрату той стороны, что лежит наискосок и черт его знает как называется…»
Спросил только одно: а где будет школа? Старая-то ведь сгорела дотла, и пепла от нее не осталось.
Комиссар посмотрел на весеннее солнце, мягко освещавшее сосны, провел ладонью по лицу, как бы стирая серую, землистую усталость, и сказал:
— На квартире будет школа. У тех, кто хоть какую халупу соорудил. Война, голубчик! Ко всему приходится привыкать. Вон больных партизан, обмороженных и тех некуда развозить… Такая, брат, ситуация. Нас с тобой, считай, двое мужчин более или менее в строю на весь округ. Так что давай-ка, сынок, берись за дело. Больше некому.
С горечью подумал Сашко: «Все! Отвоевался! Усов еще не брил, а уж инвалид. В тыл тебя списывают!..» Вспомнил, как сохранял в землянке, как прятал под нарами автомат, мины, детонаторы, которые волок на себе от самой станции, тащил одной рукой, потому что другая… другой рукав был полон крови. Думал, пойдет еще с товарищами на боевое задание. И не смог, не пошел. Прибинтовали его на всю весну к голым доскам. Что ж, сдал автомат, надо вооружаться мелом. И деревянной указкой…
Школа на квартире, фронтовая школа… Прошло ни много ни мало тридцать лет, а Сашку, то есть Александру Ивановичу, часто кажется, что все это было совсем недавно, почти что вчера.
Тесная приземистая деревенская изба. Душно в ней и темновато, потому что одно окно и то запотело. В печи горит огонь, хозяйка готовит обед, а ребята-школьники учатся. Вместо парт стоят деревянные столы — ко́злы. Сколочены они из грубых нетесаных досок, ноги у них раскорячены — две планки крест-накрест. За козлами сидят ученики — по четыре человека. Класс у Александра Ивановича смешанный. Тут и малыши, которые еще никогда не ходили в школу (выросли они в лесу, в шалашах беженцев); тут и переростки, которые начинали учиться до войны, а потом три года мытарств, скитаний по лесам, по чужим селам. Старшие записывались как бог на душу положит: одни во второй класс (те, что совсем забыли письмо), другие в третий, а кто посмелее — и в пятый. Но все они, и маленькие и переростки, сидят вместе, вперемежку. Вот Павлик Гриб — у него под носом уже пробивается светлый пушок, а рядом с ним маленькая сестренка. Так наказала ему мать, вот он и держит ее, маленькую и редкозубую, у себя под боком, сердито одергивает: «Цыц, тихо у меня! Сиди!.. Еще чего захотела, потерпишь!..» С тех пор как Павлик с сестрой потерялись в заблокированном фашистами лесу и ночью, одному богу известно как, выбрались из немецкого окружения, мать панически боялась за них, не хотела даже пускать в школу, а когда наконец решилась, все просила директора: пожалуйста, не отпускайте их далеко от себя.
И вот долговязый парень — директор, что ненамного старше кое-кого из своих учеников, стоит возле двери. Эту тяжелую, немного обгорелую дверь ребята притащили с пепелища, и она служит им школьной доской. Комочком белой глины Александр Иванович пишет на дверях теорему, доказывает скорее себе, чем детям, что квадрат одного катета плюс квадрат второго катета равен, если ничего не напутал старик Пифагор, квадрату гипотенузы. Он пишет левой рукой — буквы ложатся косо, глина рассыпается, и весь пол под ногами становится белым, а в правой руке под повязкой зудят и будто ворочаются мелкие острые осколки, это раздражает, и очень хочется разорвать бинт и как-нибудь вытащить, выцарапать оттуда кусочки металла.
Из полумрака комнаты смотрят на учителя серьезные глаза детей — большие, влажные, взрослые. Класс словно бы вымер, не слышно даже, чтобы кто-нибудь пошевелился или перевел дыхание. Все внимание детей приковано к доске. Идет урок математики, истории, литературы — все вместе.
