— Нет, дядь, не видел, — сказал я, не понимая, зачем он об этом спрашивает. Номера я и правда не видел, ведь вся машина в снегу, да и ночь.
— Тебе к МТС? — снова спросил шофер.
— К МТС! У нас сегодня практика, — крикнул я.
— Ага. Так я там против базара приторможу, соскочишь. Мне некогда стоять…
Пусть, думаю, от базара до училища я и пешком дойду.
Машина проскочила центр на полной скорости, поравнялась с базарной площадью. Уже видны были крайние хатки за ней, а дальше дорога падала в ложбину.
— Давай! — крикнул шофер.
Машина резко затормозила и пошла юзом. Я, шатаясь, побежал к заднему борту, перебросил одну ногу, нащупывая ею крюк… И в этот миг полуторка так рванула с места, что борт выскользнул из моих одеревеневших пальцев, и я кубарем полетел на мостовую. Уже лежа и пытаясь протолкнуть в грудь хотя бы глоток воздуха — так сперло дыхание, — видел, как красный огонек стопсигнала исчезает в ложбине. Вместе с ним исчезло и небо, низкое, в космах летящего снега, и огоньки МТС, и прилавки на базаре, занесенные снегом.
…Первое, что я услышал, придя в себя, — женский голос. Женщина говорила очень быстро, захлебываясь:
— Вышла я к базарному колодцу по воду, гляжу — темнеет что-то на дороге. Сперва испугалась — да назад, во двор. Потом все же осмелела, подошла, смотрю: человек. И форма ваша, вижу. Сбегала, позвала мать, внесли его в хату — легонький, как перышко. И стонет — ужас. Так я поскорее к вам… Кто же его так искалечил, сердечного… Ой, глядите: открыл глаза!
В глазах у меня стояло красное пятно, и я не сразу понял, что это наша печка. Мы всей группой, вместе с мастером, делали из железной бочки, когда похолодало, вместе клепали и проводили через окно длинную жестяную трубу, чтобы тепло от нее расходилось по всей мастерской.
Возле меня сидел на корточках мастер и обеими руками прижимал к моему лбу что-то холодное. «Снег…» — почувствовал, как по моим щекам, за воротник, по плечам и груди стекают капельки воды и щекочут. Ничего у меня не болело, только в голове что-то вроде тянуло нудную тоненькую ноту. Я попытался шевельнуться и вскрикнул: всю левую сторону — ногу, половину груди, плечо — как ножом полоснуло, а в голове загудел глухой колокол.
— Не двигаться! Не дви-гать-ся, — приказал мастер.
Вокруг нас стояла вся наша группа. Хлопцы смотрели на меня молча, кто испуганно, кто хмуро. Среди них я сразу узнал и двух моих Василей.
— Васи!.. — сказал я так тихо, что еле сам себя услышал. — Это — Фриц… Я козырек видел…
— Какой Фриц? — спросил мастер, наклонившись близко к моему лицу.
— Шофер. Он дернул нарочно… — чтобы я номера не увидел.
— А какой номер, не заметил? — Мастер склонился еще ближе. — Хотя бы одну цифру?
— Я знаю номер! — воскликнул Силка. — Я еще осенью запомнил: ЩД-41-18. Точно! Я запомнил. Он еще тогда за нами гонялся…
Мастер встал:
— Староста!
— Я! — Гришуха вытянулся по стойке «смирно».
— Берите десять хлопцев и — на дорогу. Только осторожно. О-сто-рож-но!
— Сделаем, товарищ мастер! — сказал Гришуха как-то даже весело. — От нас не уйдет…
И он стал называть фамилии своих детдомовских. Я знаю их. И подумал: «От них не уйдет…»
— И в больницу, немедленно пошлите кого-нибудь в больницу, — сказал мастер.
— Уже послали, Федор Демидович.
Гришуха присел возле меня, смотрел мне в глаза прямо, смело, зрачки его были густо-черные и суровые. Он вынул из-за пазухи шинели пайку от завтрака, раскрыл мою ладонь и вложил в нее краюшку.
— Бери. Подкрепись. Это твоя. Подрубай. Легче станет.
Я взглянул себе на ладонь: на хлебе тускло блестели вдавленные большими пальцами крупинки соли.
Смотрю, а в груди давит что-то — так несильно, мягко…
Представьте себе, вы впервые приехали в этот дальний лесной уголок, в белорусское село. Выходите из хаты, и вас все еще словно бы покачивает после поезда. В небольшой комнатушке было жарко натоплено, и вот вы наслаждаетесь прохладой. Ну и как оно, какой здесь, на Полесье, воздух?.. Уже поздний вечер, на улице подмораживает, легонько потрескивает под ногами покрывшаяся корочкой льда земля. И вы по деревенской привычке стоите себе и лениво размышляете: а не рано ли бросил хозяин картофель в эту постную землю за погребом? Хоть май уж на дворе, а все никак не распогодится, холодно.
