То ли за окном шумит листвой орешник, то ли у меня в голове шум — не пойму. Открываю глаза. На узорчатом ковре, который висит передо мной на стене, скачут солнечные зайчики — прыгают с цветка на цветок, перебирают своими солнечными лапками. Утренние лучи пробиваются сквозь листья орешника. Ветер колышет ветки. Значит, все-таки это шумит орешник. Болят руки и ноги, дышать трудно. Шелест зеленых листьев напоминает плеск волн на Днестре…
Тук… тук… Скинув мягкие кожушки, падают на сухую землю спелые орехи и, наверно, катятся по дорожке в траву, растущую возле ворот. Как быстро промелькнуло лето…
Выбежать бы сейчас из дома, набить полные карманы орехами, принести их в школу и угостить ребят и девчат.
«Это они сами упали, я не тряс», — хвастаться, угощая друзей.
Брал бы каждый по два ореха, стискивал в кулаке до хруста…
Приятно дарить первые орехи, которые сами попадали. Так было минувшей осенью, хочется, чтобы так было и теперь. Пытаюсь приподняться. Очень трудно. Спина словно каменная…
Слышу, как по двору катятся орехи. А за дверью в это самое время — шепот. Это — мама с соседкой. Не знаю, как праздновали мамин день рождения. Я хотел принести большую рыбину… Ну и вот… Почему-то вспомнились скользкие мостки. В памяти всплыло все, только никак не могу понять, кто же спас меня, кто вытащил из этого страшного водоворота.
За дверью заговорили громче.
— Какая беда. Феодосия, теперь он и в учебе отстанет…
— Хорошо еще, что так обошлось. Какой-то паренек с того берега, с Украины, прямо не раздеваясь, сиганул в воду. Говорят, видели на нем пионерский галстук. А Да́нуц уже тонул, только одни мостки плыли по течению…
— Храбрый парень…
— Да, Марио́ра, он ведь кинулся в самый омут… Я в то время была на ферме — меня с днем рождения поздравляли. А тут кто-то прибежал, да и рассказал про Дануца. Я, ног под собой не чуя, стремглав к берегу…
— Что же это за парень? Я вроде бы в Яблунивке многих знаю…
— Ума не приложу, Мариора. Я, как прилетела на берег, вижу — лежит мой Дануц на траве. Я — ни жива, ни мертва… Сыночек мой единственный… Потом уж рассказали мне про пионера с того берега. Говорят, вытащил он Дануца из воды и стал делать искусственное дыхание. Тем временем сбежался народ, пришел доктор, а пионер только и сказал: «Я книжку под ивой оставил» — и, как был в мокрой одежде, поспешил к парому. Даже имени своего не назвал. А мой Дануц…
За дверью снова заговорили шепотом — не разобрать ни слова. Смотрю, как по ковру скачут солнечные зайчики, слушаю, как падают орехи. Мама с соседкой жалеют меня, а я себя сам ругаю на чем свет стоит: большой вымахал, в шестой класс перешел, а плаваешь, как топор. Да и день рождения испортил. Теперь, наверно, по всему селу только и слышно: «Дануц утонул…» Ребята, как дельфины, плавают, а у меня то хворь, когда еще маленьким был, то еще какая напасть, а подрос — не хватало смелости кинуться в волны. И соседская бабка Ауре́ла всегда пугала: «В Днестре, на самом дне, в каменной хижине с одним окном живет коварная Пажеройка[4]. Как прыгнет парень в воду, она его за ноги — да в омут. Посадит в свой холодный дом — мерзни там голый да мокрый, смотри, как за окошком плавают усатые, зубастые сомы и хватают зазевавшихся рыбешек. Стоит только подойти к дверям, чтобы улизнуть, а там два огромных рака стерегут Пажеройкину пещеру. Скрестят клешни на дверях: «Не смей!» А хозяйка уже другую жертву на берегу подстерегает». Я до смерти боялся коварной Пажеройки и тайком ото всех бегал на озеро, плавал там по-лягушачьи. А Днестр таких не любит — ему подавай настоящего пловца, способного любую волну одолеть и против течения плыть — иначе Пажеройка схватит за ноги.
Чувствую себя великим трусом. Лучше б и не спасал меня пионер с того берега…
Падают орехи, но не принести мне их теперь в школу…
Больно пошевельнуться.
Зажмуриваю глаза и все равно вижу перед собой ковер, весь покрытый солнечными пятнами. Но теперь это уже не просто ковер. Мне чудится, что на нем словно оживают рассказы дедушки Танасе. Прошлым и нынешним летом дедусь брал меня с собой в кошару, что за старыми виноградниками. Хорошо там, красиво. В широком загоне, тесно прижавшись друг к другу, спят овцы — белая тучка плыла по небу, не спеша опустилась в загон отдохнуть, потому что завтра снова бродить ей по холмам и долинам. Над белой тучкой стоит полная луна. Где-то заблеял ягненок, потом другой, и ложится над полем вечерняя тишь. Пастуший домик дедушки Танасе высокий, сложенный из ровных сосенок, которые привезли в колхоз из далеких ко́дров. Крыша покрыта золотистыми снопами. В домике пахнет чебрецом, душицей и лежалыми яблоками. Перед домиком под закопченным котелком с мамалыгой танцует веселое пламя. Будет вкусный ужин: поджаренная мамалыга с брынзой или со свежим овечьим молоком — как пожелает Дануц. Дедушка Танасе выходит из-за дерева, держа в руках маленького курчавого ягненка.
— Где вы были, дедушка? — тихо спрашиваю его.
— В зеленых кодрах, где искристые родники.
— А что такое кодры?
— То леса сосновые, а в них родники медовые.
— Ого, как песня!
