— Все наши песни-до́йны родятся в кодрах, их людям напевают сосны.
— А почему же сосны у нас не растут, а все только яблони, сливы, абрикосы, шелковица, орехи да виноград.
— Сосны любят песок, а здесь много глины.
— Я ни разу в жизни их не видел…
— Почему не видел? На том берегу, прямо на высоком холме. Их и отсюда хорошо можно разглядеть. Вот придет осень, загоним овец в теплые кошары, тогда и переплывем на лодке на тот берег. В Яблунивках у меня много друзей. А весной поедем с тобой в кодры. Конечно, если ты будешь хорошо учиться.
— Обещаю… А что с ягненком?
— Ножку подвернул, когда прыгал у речки.
— Дедушка, а за ужином вы расскажете про Григория Котовского?
— Что?
— Ну хотя бы вот это: «Тогда вскочил он на огненного коня, разогнался с высокой скалы…»
— Я уже рассказывал. Ты знаешь.
— Мне еще хочется, дедушка Танасе…
— Если хочешь…
С холма подплывает тучка и белой пеленой стелется у самой колыбы. Где-то далеко над рекой ходит знакомая песня:
Пришел доктор и долго со всех сторон обстукивал меня пальцами. Вставил себе в уши резиновые трубочки, послушал что-то в груди, а потом спросил:
— Так это ты и есть тот самый Дануц?
Я молчу. А он расспрашивает:
— Кем будешь, когда вырастешь?
Не отвечаю.
— Почему молчишь? — не отстает усатый.
— Он еще толком не знает… — грустно говорит мама. — Наверно, не думал об этом.
— Не может быть, — возражает доктор. — Мальчики рано начинают мечтать. Вот девочки, те позднее, и каждая хочет стать киноактрисой или балериной… А мальчики, еще в школу не ходят, а уже почти все — космонавты, летчики…
Доктор тяжелой ладонью гладит меня по голове, теребит за волосы и продолжает допрос:
— Так кем же — космонавтом?
Я давно мечтал стать чабаном, как дедушка Танасе. Выгнать бы в степь отару, вынуть из торбочки дудку и…
Хотелось сейчас же, прямо при докторе запеть дедушкину песню, но я упорно молчу. А то еще скажет: «Смотри, пожалуйста, плавать не умеет, а песни распевает…» Пусть уж лучше будет, как мама сказала.
— Не знаю. Еще не знаю, — бормочу я себе под нос.
— Неужели ты не умеешь мечтать? — стыдит меня доктор.
— Не умею…
Я ужасно хочу, чтобы доктор поскорее ушел, но он не торопится — подсаживается к столу, за которым я готовлю домашние уроки, что-то пишет на небольшом листке бумаги, а потом говорит маме:
— Все обойдется, только пусть принимает таблетки три раза в день. Ребенок очень переволновался, испугался и простудился…
Что это он меня все время ребенком называет? А сам про космонавта говорит. Вот опять садится на стул возле моей кровати, гладит по голове и уверенно произносит:
— Обязательно будешь моряком!
Я сгораю от стыда.
— Капитаном дальнего плавания! — и похлопывает меня по плечу.
Не такой уж я недотепа — понимаю, что доктор смеется надо мной. И вместо того чтобы сказать усатому, что я хочу стать чабаном, шепчу:
— А плавать все равно научусь…
— Конечно, научишься. Какой же это капитан, который не умеет плавать!
«Стре-ке-ке» — это сорока трещит на дереве. Качнула ветку — посыпались, застучали орехи. Я вижу ее — стоит, переступает с ножки на ножку, словно на двух тонких черных прутиках.
О чем трещишь ты, птица?
Скучно лежать, когда на дворе солнечный день и осыпаются орехи. Скоро придут из школы мой друг Георгице и Лену́ца…
Вот и они — легки на помине.
Сорока стрекотала — гостей увидала.
Стук-стук в дверь…
— Заходите!
Так я и думал — Георгице и Ленуца.
Они живут на нашей улице и ходят всегда вместе. У Ленуцы в руках белые астры. Зачем они ей? Сегодня же не первое сентября… Если несла цветы в класс, то почему же не оставила там? А может, что-нибудь стряслось — не было уроков?
Переступив порог, Георгице останавливается и молчит, а Ленуца тихо говорит:
— Здравствуй, Дануц.
— Здравствуйте! — Я нарочно кричу так громко, что саднит в горле. — Садитесь!
Ленуца ищет вазу, чтобы поставить астры. Теперь мне ясно, что с цветами приходят на день рождения или когда навещают больных.
— Отнеси на кухню. Правда, я больше люблю васильки!
— Поэтому и кричишь?.. — усмехается Ленуца.
— Не кричу, а говорю.
На какое-то мгновение девочка колеблется. В это время на пороге появляется мама. У Ленуцы от волнения на щеках выступает яркий румянец.
— Это вам, тетя Феодосия, — и она протягивает цветы.
— Спасибо, — слегка склонив голову, благодарит мама. — Видите, милые, Дануц еще хворый…
— Прямо сейчас и помру! — сержусь я на маму.
— Если бы еще какая-нибудь корь или грипп, а то — просто простыл на Днестре.
Я отворачиваюсь лицом к стене и искоса посматриваю на верхушку орешника. Сорока уже улетела.
Пусть говорят что хотят — буду нем как рыба.
— Посидите, ребята, потолкуйте о чем-нибудь, — приглашает мама гостей, а сама выходит из комнаты.
Я делаю вид, что заснул.
Гости тихо сидят около моей кровати. На столе звонко тикают часы.
