Зажмурив глаза, я стараюсь представить себе Ленуцу. Над ушами у нее торчат две смешные косички, словно овечьи хвостики. В них вплетены два шелковых бантика, похожих на бабочек-капустниц. Лицо у Ленуцы смугловатое, а глаза зеленые, как неспелые виноградинки. На ней школьная коричневая форма, белый фартук, а сверху наброшена вышитая безрукавка с пестрыми кисточками.
Я вижу Ленуцу Мала́й даже с закрытыми глазами. Но зачем она сдалась мне — такое зельечко? Подумаешь, соседка! Воображала, да и все тут! Задается, хотя совсем и не отличница! Вот, например, в прошлом году весь наш класс не мог решить одну задачку, а у нее случайно получилось — сразу же задавака тянет руку. А я так не поступил бы, если со всеми, так до конца… Да еще к тому ж она и изрядная ябеда.
Однажды я разбил мячом окно в школьной мастерской. Она увидела, подходит ко мне и говорит:
«Признавайся сам учительнице, а то я скажу».
Я погрозил ей кулаком — она смеется.
«Послушай, Ленуца», — говорю я и прячу руку в карман.
А она в ответ показывает мне два кулака:
«Ударишь?»
«Да нет!»
«Почему грозишься?»
«И даже не думаю — просто хочу тебя попросить…»
«Проси не проси, все равно скажу учительнице, потому что для твоего дурацкого мяча есть футбольное поле».
«Ну и говори, если ты такая ябеда. Только лучше не сегодня, а завтра».
«Почему завтра? Разве что-нибудь изменится?»
«Конечно, не изменится, но все-таки лучше завтра…»
«Ладно», — покосившись на разбитое окно, соглашается Ленуца.
После уроков я задержался в школе. Как только разошлись учителя, я побежал в мастерскую и измерил линейкой раму. Дома в старом отцовском ящике нашел алмаз, вырезал стекло, а под вечер с молотком да с гвоздиками прокрался в мастерскую и застеклил окно. Получилось еще лучше, чем было. На следующий день в школе встречаю Ленуцу:
«Ну что же ты не наябедничала?»
«Не хочу…»
«Почему? Ты же пионерка и должна говорить правду».
А она в ответ:
«А ты что, не пионер, что ли? Признайся сам!»
«Если не скажешь — не возьму к дедушке Танасе».
«Ну и не надо. Он сам придет в школу. Все равно я ничего никому не скажу».
Вот хитрая. Наверное, пришла раньше всех и увидела, что окно застеклено…
Зажмурив глаза, снова вижу ее лукавую усмешку и на щеках две ямочки. Такие бывают только у хитрых людей.
И на что мне сдалась эта Ленуца? Зачем-то притащила астры, как будто они у нас под окнами не растут?
Я гоню от себя образ хитрой лисички и хочу видеть своего лучшего друга Георгице. Он отличный парень, здорово играет в футбол и всегда левым крайним. Когда мы встречаемся с Василештами, у нас в селе только и слышно: «Георгице! Георгице!» У него мяч словно привязан к ноге, да и бегает быстрее ветра. Скройся с глаз моих, Ленуца, я хочу видеть только своего друга! Замечательный парень!.. Стоит повернуться на кровати — и вот он, рядом. Нет, лучше сначала представить себе его лицо — русые волосы спадают на лоб, глаза черные, как переспелая черешня, нос смешной — картошкой. Но вот странно — почему-то он видится мне не так ясно, как Ленуца. Потом вместо Георгице вижу виноградники, что раскинулись на холмах за селом, темно-зеленые в медном свете заходящего солнца. А пониже — домик дедушки Танасе. Под гранитной скалой катит свои волны Днестр… Как вспомню — по спине мурашки бегают.
Идите своей дорогой, гости мои дорогие, я болен, я сплю. И они верят, что я заснул. Шепчутся, а я прислушиваюсь к их тихим голосам.
— Это хорошо, что он спит, — говорит Георгице. — Ведь тонул на самом глубоком месте. Я ни разу туда не заплывал, сторонюсь. Отец рассказывал, что во время войны там опрокинуло лодку с солдатами…
— А тот, с украинского берега… Говорят — пионер… — восторженно шепчет Ленуца.
И мне делается легче, я даже начинаю немного гордиться собой: в самом деле — не в луже тонул, а на стремнине, где бурлит ледяная вода, где даже лодка с солдатами перевернулась… Но тут начинает мучить другой вопрос: кто же это был с того берега?
— Пойдем, пусть Дануц отдыхает, — слышу я голос Ленуцы и понимаю, что она уже встала.
А Георгице еще сидит. Но вдруг дверь распахивается, и, побрякивая посудой на подносе, входит мама.
— Сейчас, дети, будем обедать. Может быть, и ты поднимешься, Дануц?
Я решил молчать и слушать, что будут обо мне говорить гости с мамой, но она стянула одеяло с моей головы и сказала:
— Вставай, Дануц! Как не стыдно: к тебе пришли, а ты — под одеялом.
Придвинули к кровати столик. На нем румянились плачинты[5], кернецеи[6], разрезанный на ломтики арбуз и компот.
— Кушайте на здоровье, — ласково говорит мама.
А я вспоминаю огромного сома, который утащил дедушкину удочку. Молчу, а в голове шумит, шумит.
За обедом Георгице рассказывает о школе, о том, что в библиотеку привезли много интересных книг, что на уроке русской литературы проходили стихи Пушкина, а по молдавской — задавали выучить стихотворение Васи́лэ Алекса́ндри «Плуги».
начинает читать вслух Ленуца.
