Подтягиваюсь на турнике:
— Раз, два, три…
Вспоминаю про могучего Фет Фрумоса из сказки: «На трех парах волов привезли эту железную булаву, он подошел, поплевал на ладони…»
— Четыре, пять…
«Закинул булаву на плечо и пошел зелеными кодрами к пещере двенадцатиголового змия вызволять Иля́ну Косынзя́ну[8]…»
— Шесть…
— А мой Ионике — семь раз может! — раздается внезапно за моими плечами голос Ленуцы.
Ну что за девчонка! Всю сказку испортила. Я про Фет Фрумоса думаю, из последних сил на турнике выжимаюсь. А она…
— И я — семь!
— А мой Ионике — восемь! — это она своим братом девятиклассником бахвалится.
У меня слабеют руки. Чувствую — больше не могу. Спрыгиваю на землю, принимаю боксерскую стойку и сурово говорю Ленуце:
— Ну ладно, Ионике может восемь, а ты сколько? Иди, подсажу, поглядим, сколько ты?
— Я — девочка!
— Ну и что из этого?
— Могу связать шерстяные чулки, вышить безрукавку.
— Я тоже много чего умею… А знаешь, сколько девчат занимаются спортом? Даже в нашем колхозе.
— А ты не умеешь плавать. Тонул в Днестре!
Меня словно кипятком ошпарили. Хотел было кинуться на Ленуцу с кулаками, но сдержался — все-таки девчонка.
— Зачем пожаловала?
— Хотела позвать тебя в школу.
— Я подожду Георгице. Иди сама.
А она смотрит на меня своими зеленоватыми глазами:
— Я тоже подожду.
— Девчонки ходят с девчонками, а ребята с ребятами. Позови Ану́цу, Аури́ку, Мариору!
— Они далеко живут. А ты вот скажи, кто тебя навещал, когда ты болел?
Подумаешь, ну была несколько раз, рассказала, что проходили в школе — нашла чем попрекать! Настоящий пионер будет молчать о своем хорошем поступке, как парень с того берега. Да и что с ней говорить? Липнет, как смола! Толкнуть бы ее — иди, мол, к подружкам, какое мне дело, что они живут далеко… Толкнул бы, но ее отец дружит с моим, он шофер, тоже возит кукурузу, а ее брат Ионике, лучший нападающий нашей футбольной команды. Ладно уж, пусть плетется за нами, пусть попрекает, что не умею плавать — посмотрим будущим летом…
— Подбери на дворе орехи, пощелкаешь на переменке.
— В школе нельзя сорить! — сурово отвечает Ленуца.
Эх, если б не ее отец да не Ионике…
В это время прибежал Георгице. Я быстро позавтракал, сложил учебники и тетрадки в ранец — и мы пошли втроем. По дороге Георгице рассказывал про своего щенка Негру́ца, как он встает на задние лапы, как умеет лаять по приказу, а на школьном дворе, когда Ленуца, встретив подружек, отстала, Георгице шепотом спросил меня:
— Дануц, ты до сих пор не узнал о том парне?
И как раз в этот момент прозвучал звонок на урок. Мы едва не опоздали.
— И тогда выковали кузнецы тяжеленную саблю из чистой стали. Рано на рассвете пришел Фет Фрумос в каменную кузницу, взял ту саблю в правую руку и взмахнул ею над головой, да так, что понесся вихрь с пламенем, загрохотал гром с молнией. «Уж больно легка, — молвил, — такой саблей не врага воевать — крапиву косить».
Тихо в полях и холмах, только слышно, как по долине журчит ручей. Полная луна притаилась у вершины молодого абрикоса — тоже хочет сказку послушать. В широком загоне спят овцы. По всей округе замерли виноградники, будто и они внимают дедушке Танасе.
Георгице смотрит на пламя, на его лице пляшут золотые зайчики. Возле ног сидит смешной вислоухий Негруц.
Ленуца прилегла на коврике, оперлась на локти — замечталась. Я сижу рядом с дедушкой, потому что он мой. В руках у меня мешалка, которой я время от времени помешиваю мамалыгу, чтобы не пригорела.
Сказку о Фет Фрумосе мне рассказывали и мама, и бабушка, и дедушка Танасе, но всегда богатырю выковывали железную булаву, а не стальную саблю. Не утерпел — переспрашиваю:
— Дедушка, это сказка про Фет Фрумоса, правда?
— А как же… — тихо, словно речь идет о чем-то очень таинственном, говорит он.
— Почему же они ковали саблю?
— Цыц! Не перебивай! — сердито говорит мне Ленуца.
И я продолжаю слушать.
— И тогда кузнецы из новой стали выковали ему другую саблю, потяжелее да подлиннее. И пришел он во второй раз снова на рассвете. Взял саблю в правую руку, взмахнул ею над головой, подкинул к небу и, поймав, молвил: «Легка сабелька, братья мои, умельцы-кузнецы, с такою не врага воевать, а гайдуцкий жок[9] танцевать!»
Дедушка Танасе не спешит. Да и мы домой не вернемся, переночуем в колыбе. Мамалыга еще бурлит в котелке, а в ведерке со студеной ключевой водой стынет свежая брынза.
Старик смотрит на восток, за Днестр, где на холме виднеются три высокие сосны. Должно быть, обдумывает продолжение новой сказки, вспоминает что-то.
