Лиза долго стояла в коридоре — пока проводница собирала билеты, разносила чай. Мелькали за окном последние станции метро, Фили, Кунцево. Поезд набрал наконец скорость, покидая Москву…
Свое легкое демисезонное пальто — непрактичного светло-сиреневого цвета, из мягко драпирующейся ткани, купленное еще в Германии — она сняла машинально, и тут только вздрогнула, ощутив, как промокла, как липнет к телу тонкая блузка, под которую затекли снежные ручейки. Но холода она не чувствовала, ей даже не пришло в голову выпить горячего чая — и не от холода начали выбивать мелкую дробь ее зубы.
— Девушка, вам что, плохо? — спросила проводница, заглянув в открытую дверь купе. — Простыли? Вы ляжьте, ляжьте, чего вы сидите!
— Нет-нет, спасибо, ничего, — ответила Лиза, вздрогнув от звуков собственного голоса.
— А то аспирин принесу, хотите?
Лиза отказалась, и проводница ушла — она была совсем молоденькая и ездила недавно, но уже привыкла не удивляться странностям пассажиров.
Лиза посмотрела на часы, но так и не поняла, который час. За окном стояла тьма позднего февральского вечера, изредка сверкали огоньки полустанков. Их мелькание постепенно слилось в ее воспаленном сознании в какой-то неясный гул, словно эти огоньки были живыми, разговаривали с нею и даже плакали в темноте — а сама она не могла плакать.
В голове ее мелькали обрывки мыслей, воспоминаний — все об одном, все о нем! Отчего получилось так, отчего судьба обошлась с нею так жестоко? Лиза никогда не думала о том, чтобы более прочно связать свою жизнь с Юрой, ей в голову не приходило требовать от него этого. Но видеть его, любить его, быть счастливой в каждое мгновение, которое они проводили вместе, — неужели и это слишком много для того, чтобы осуществиться въявь? И тут же она вспоминала слова Псковитина: «Был бы подлец — проще было бы дело…»
Она еще заметила, как проехали Можайск, потом слышала, как проводница говорила кому-то в коридоре:
— Вязьма еще, откуда Орша — по России еще едем!
Потом все станции и полустанки слились для нее воедино. Нет, она не спала — невозможно было назвать сном то забытье, в которое она погрузилась, сидя за столом и уронив голову на руки. Ее светло-пепельные волосы рассыпались по столу, словно пожухли, глаза были невидяще открыты…
Из репродуктора неслась музыка, потом стихла, погас яркий свет и загорелся приглушенный, ночной. Лиза сидела все так же неподвижно, дыхание тяжело вырывалось из ее пересохших губ. Время неслось мимо, не задевая ее смятенного сознания…
… Они возвращались поздно вечером из ночного клуба, в который Юра зачем-то повел ее: ему показалось, что он мало уделяет ей внимания, что она скучает однообразными вечерами с ним наедине. Впрочем, это он потом ей сказал о своих опасениях — иначе она бы, наверное, рассмеялась, и они не пошли бы ни в какой клуб, а лучше пошли бы куда-нибудь, где можно сидеть вдвоем, глядя в глаза друг другу и разговаривая без слов…
Но она тоже думала, что ему скучно проводить время с ней наедине, — и постеснялась сказать, что ей совсем не хочется слушать музыку, смотреть на пьющих, поющих и жующих, ловить на себе их оценивающие взгляды.
И вот они шли теперь вдвоем по Тверской — от ночного клуба «Карусель» к Белорусскому, и тут только Юра признался:
— Мне так скучно было, Лиз, еле досидел!
— Да? — Она засмеялась, услышав его смущенно-извиняющийся голос. — Зачем же ты повел меня туда, Юра?
— Да понимаешь… Мне кажется, ты чем-то жертвуешь для меня — да мне и не кажется, так оно и есть. А я этого не люблю, просто не переношу…
Лиза посмотрела удивленно.
— О чем ты говоришь, о каких жертвах? Я жертвую ради тебя ночным клубом «Карусель»? Мальчиками с пустыми глазами? Ах, Юра, смешно, ей-Богу!
— Нет, не мальчиками, — он слегка сжал ее пальцы; рука ее лежала в его ладони. — Не мальчиками, конечно, и «Карусель» — ерунда. Просто ты встретила меня не в самый лучший период моей жизни. И я боюсь иногда, что ты немного заставляешь себя быть со мной, разве нет?
Он посмотрел на нее быстро, чуть исподлобья, и только Лиза открыла рот, чтобы высказать ему что-то возмущенное — как он тут же улыбнулся и, наклонившись, закрыл ей рот поцелуем.
— Ну-ну, не обижайся! Совсем я с тобой расслабился: забыл, что значит строить фразу, говорю, что в голову приходит!..
— И говори! Строить фразу… Смешной ты, Юрка!..
Она впервые назвала его так, как могла бы назвать мальчишку-ровесника, и ей показалось, что его это обрадовало.
— Поехали лучше к тебе, да? — Он приостановился, глядя ей в глаза долгим, призывным взглядом. — Ты не сердись: мне хочется дверь закрыть поскорее…
Она заметила, что желание разгорается в его глазах, почувствовала, как вздрагивает его рука, — и это не обидело ее, наоборот: и ее воспламенил его огонь, все у нее внутри затрепетало при мысли о прикосновениях его рук и губ…
У нее так мало было воспоминаний о нем — наверное, поэтому вспоминался каждый шаг, жест, каждое слово. И вместе с тем она могла думать о нем бесконечно — были ли это воспоминания, она не знала, но он был с нею каждую минуту, она видела его яснее, чем наяву…
