… Поезд замедлил ход, плавно остановился. Свет за окном был яркий, назойливый, неслись из динамиков голоса — все говорило о том, что поезд стоит на крупной станции.
Стояли долго: уже отсуетились выходящие пассажиры, потолкались в дверях входящие, уже затих проснувшийся было вагон, — когда вдруг захрипело и ожило поездное радио.
Лиза долго не могла понять, что за слова доносятся из динамика у нее над головой. Потом она вздрогнула, услышав настойчиво повторяемую свою фамилию:
— Пассажирка Успенская Елизавета Дмитриевна, вас просят срочно выйти на перрон! Пассажирка Успенская…
— Девушка, это ж вас! — молоденькая проводница тормошила ее за плечо. — Это ж вы Успенская, я еще в билете посмотрела на всякий случай — показалось, вдруг вы больная…
Лизино забытье прошло в одно мгновение — сердце у нее бешено заколотилось, она вскочила и, не обращая внимания на проводницу, на испуганных пассажиров, выглядывающих из купе, побежала по коридору — к выходу, к выходу, скорее!.. Подножка была уже поднята, и она едва не упала, соскакивая с нее.
Она увидела его сразу, в то самое мгновение, как оказалась на мокром, скользком перроне. Но еще раньше, еще в тот миг, когда прозвучало ее имя по радио, почувствовала, кто зовет ее…
Юра быстро шел по перрону, еще не видя ее, — то оглядываясь, то всматриваясь вперед вдоль состава. Ей показалось, что она вскрикнула: «Юра!» — но она не услышала собственного голоса. И в это же мгновение, когда она остановилась посреди перрона, задыхаясь от своей немоты, — он увидел ее и побежал ей навстречу. Его плащ был расстегнут, крупные снежные хлопья льнули к его волосам и тут же слетали с них — так быстро он бежал. Хлюпала грязь под ногами, в какой-то миг он едва не споткнулся, взмахнул руками, снова побежал — они были довольно далеко друг от друга, но перрон был пуст, и она видела каждое его движение.
Сама она не могла пошевелиться, не могла оторвать подошвы от асфальта — и ужас пронзил ее: вдруг ей показалось, что он исчезнет, не добежав до нее, растворится в воздухе, и окажется, что все это приснилось ей, привиделось в дорожном бреду, в бреду расставания…
Он уже был совсем рядом — и вдруг как вкопанный остановился в полуметре от нее, словно наткнувшись на невидимую стену. Снег падал между ними, мельтешил перед глазами, и все-таки, сквозь эту мокро-снежную завесу, она разглядела в его глазах радость, робость, любовь и немой вопрос… Невероятным усилием шагнула она к нему, заметив в яркой вспышке собственного проясняющегося сознания, как знакомые, любимые, счастливые искорки вспыхнули в его глазах, — и тут же оказалась в его объятиях.
— Сумку-то, сумку, девушка! — кричала проводница сквозь лязг трогающихся с места вагонов. — Ловите, молодой человек, и пальто еще! Глядите, вымажете, пальто-то светленькое какое, жалко же!
Эти мгновения — когда она бежала по коридору через весь вагон, когда смотрела на Юру сквозь мокрую пелену снега и разглядела любимые искорки в глубине его глаз — запомнились ей на всю жизнь той невероятной ясностью сознания, которую приносит только нечаянное счастье…
«…Неужели бывает такая мокрая метель?» — думала Лиза, глядя, как огромные тяжелые хлопья лепятся к лобовому стеклу «форда».
Выйдя с Юрой на привокзальную площадь, она едва узнала его машину — забрызганную грязью до самой крыши, с огромными серо-коричневыми наростами внизу.
— Какой это город? — вдруг спросила она, всмотревшись в большое здание вокзала, огромный пешеходный мост, нависший над путями.
— Орша. — Юра обнял ее покрепче. — Садись, моя хорошая, поехали — и забудь город Оршу навсегда.
— Почему? — спросила она.
— Потому что я не забуду. Значит, ты можешь забыть все это навсегда. Если сможешь…
Он снова посмотрел на нее с той робостью, которую она заметила в его глазах там, на перроне — словно ожидал от нее ответа.
— Я забуду город Оршу, Юра, милый, забуду навсегда…
Это она произнесла уже непослушными, ватными губами: только теперь, в тепле машины, чувствуя рядом тепло Юриного дыхания, она ощутила наконец, что напряжение отпускает ее — и тут же голова у нее закружилась, все поплыло перед глазами…
Так и запомнилась ей эта пустынная февральская дорога: мокрые хлопья упорно лепятся к лобовому стеклу, Юрины руки лежат На руле.
Кажется, ехали довольно быстро. Время от времени он обнимал ее и одновременно прикасался пальцами к ее лбу — быстрым, мимолетным движением.
— Может быть, разложить сиденье, поспишь? — спрашивал он, но Лиза отрицательно качала головой: ни на какой сон и отдых она бы не променяла эти мгновения рядом с ним, счастье всматриваться в его лицо, освещаемое фарами редких встречных машин.
Он казался ей сосредоточенным — но не столько на дороге, сколько на каких-то своих мыслях. Впрочем, она чувствовала, что он думает о ней, и каждый его взгляд в ее сторону подтверждал это.
