Когда я обозначила границу, наши отношения с Берналом стали непринужденными и продуктивными. Он дал мне задание и оставил в покое. Мне нравится, что он доверяет мне и всем своим ученым; даже в вопросах протоколов безопасности — всё на наше усмотрение, главное раз в год проходить обязательный медицинский осмотр у университетского врача. Когда стало ясно, что заказанное мною специализированное кристаллографическое оборудование будут делать нескольких месяцев, он позволил мне завершить свою работу над ДНК несмотря на то, что Рэндалл запретил мне заниматься этой темой после ухода. Бернал поддержал мои поездки на конференции в Германию и Францию. Он отпустил меня в долгое путешествие в Израиль, где я смогла немного расслабиться, но это не убавило моего скептицизма по поводу идеалистической сионистской идеи построить еврейское государство.
— Хоть мне и хочется поработать с новым оборудованием, я вовсе не теряю времени. Поездка в Израиль натолкнула меня на несколько интересных рабочих идей. — Я знаю, что он ценит людей, уверенных в себе, и смотрю ему прямо в глаза. — У меня появились гипотезы насчет кислоты, которую вы поручили мне исследовать.
— Не терпится узнать, что вам удастся открыть, — улыбается Бернал. — Спасибо за ваше терпение в ожидании нового года.
Я улыбаюсь в ответ, думая о предмете своего нового исследования — рибонуклеиновой кислоте, важной родственнице ДНК, которую обнаруживают во всех клетках, включая вирус табачной мозаики, на примере которого я и буду изучать РНК. Вирус табачной мозаики — самый первый из открытых вирусов, на нем проходят почти все исследования структуры вирусов и, как следствие, структуры рибонуклеиновой кислоты, или РНК. Выяснить, как устроена РНК и какова ее роль в размножении вирусов — серьезная новая задача, к тому же напрямую связанная с моей работой над ДНК. Сложно переоценить, насколько важными окажутся результаты моих исследований для понимания таких разрушительных и широко распространенных вирусов, как возбудитель полиомиелита.
Новая работа будоражит меня, и я знаю, что правильно сделала, оставив прошлые обиды позади. Утешает и то, что модель Крика и Уотсона не снискала немедленного признания и восторга научного сообщества, которых они ожидали, но, по правде говоря, постепенно их концепция приобретает сторонников. Путешествия, новые горизонты, начальник, который меня уважает: кажется, год в Биркбеке можно сравнить с раем на земле. Если бы я верила в рай.
С зонтом в руке я выхожу из своего кабинета, намереваясь спуститься вниз на шесть лестничных пролетов — в подвал, чтобы подготовить пару экспериментов. По крыше стучит дождь, а значит, мокро будет не только на улице, но и в цокольном этаже, в лаборатории. Лучше бы, конечно, все отложить и не мокнуть, но я на полпути к новому снимку и хочу убедиться, что правильно рассчитала угол для камеры North American Philips.
Сбегая по лестнице с чердака, я натыкаюсь на бодрого парня в огромных очках и с темными кудрявыми волосами.
— Здравствуйте. Могу я вам чем-то помочь? — предлагаю я, думая, что он заблудился, ведь я не назначала сегодня никаких встреч и никого не жду.
— Можете. Я ищу доктора Розалинд Франклин, — у него мелодичный акцент, средний между английским и австралийским, но какой-то особенный.
— Это я.
— Очень, очень рад, — он приветственно протягивает одну руку, стараясь удержать другой коробку. — Приятно познакомиться. Я Аарон Клуг, мы будем соседями по этажу.
Я правильно его поняла? Он будет моим соседом здесь, на бывшем чердаке для прислуги? Наверное, администратор Биркбека должен был направить официальное уведомление, но тут игнорируют формальности. А поскольку на последние пару недель Бернал уехал в Европу, такие мелочи никого сейчас не волнуют.
— Добро пожаловать, — говорю я с улыбкой, словно ждала его. А что мне еще остается, кроме как быть гостеприимной? В любом случае приятно, что в этом огромном, продуваемом сквозняками пространстве я буду не одна. Если только сосед не окажется очередным Уилкинсом.
Я замечаю еще одну коробку на ступеньке позади него. Должно быть, он поставил ее, заслышав мои шаги, чтобы освободить проход. Очень заботливо с его стороны. Я тянусь за потрепанной коробкой:
— Давайте помогу. И покажу вам вашу новую берлогу.
— Буду очень признателен, — говорит он.
Я поднимаюсь обратно и не могу удержаться от вопроса:
— Вы из Южной Африки?
— Да, — в его голосе звучит удивление. — Не многим удается разгадать мой акцент, хотя я и не коренной южноафриканец. Мои родители переехали туда из Литвы, когда мне было два года, что, оглядываясь назад, оказалось мудрым решением.
Я оборачиваюсь к нему:
— Почему?
— Это спасло нас от концентрационных лагерей.
