— Я не знаком с параметрами вашего исследования, но буду рад поделиться всеми данными, которые собрал, когда сам изучала вирус табачной мозаики, — он умолк, и я была рада, что он хотя бы не сказал, что изучал вирус табачной мозаики в Кембридже в период, когда Брэгг запретил ему и Уотсону заниматься ДНК. У меня бы не хватило сил продолжать эту беседу, если бы он упомянул об этом.
— Я выяснил, что белковые субъединицы вируса табачной мозаики образуют спираль. Но вы, конечно, захотите сделать свои выводы, — он смотрел на меня, словно извиняясь.
Возможно, он и правда сожалел о своем поступке? На мгновение я смягчилась по отношению к нему, но потом напомнила себе о том, что он сделал. И о том, сколько у него было возможностей отдать мне должное после публикации их с Криком статьи, но они не предприняли ничего. Они лишь «разрешили» мне подать отчет для публикации рядом с их знаменитой статьей, который остался практически незамеченным.
— Спасибо, — ответила я. Это все, что я могла сказать в присутствии нашего гида из Вудс-Хоула.
Дорожка стала узкой, и нам пришлось выстроиться друг за другом. Гид шел впереди, затем я, а за мной следовал Уотсон. Спиной я почувствовала, как Уотсон приближается ко мне. Затем я услышала его тихий голос: «Мне кажется, мы неправильно оценили вашу роль в работе над ДНК».
Это он так извинился? Этой короткой фразы, в которой даже не чувствовалось подлинного раскаяния, явно маловато. Но я вспомнила свои слова о движении вперед, сказанные Урсуле, о том, что надо оставить позади кошмары и разочарования Королевского колледжа, ДНК и этих мужчин. И решила принять его вялую оливковую ветвь. Но не прощать. И
Я никогда не стану обсуждать с Аароном Уилкинса, Уотсона и Крика. Ну или точно не сейчас. Вместо этого я говорю:
— Надеюсь, у вас будет возможность побывать там. Бостон замечателен, похож на Лондон, но по-американски свеж. Огромная, разнообразная страна, где полно вкусной еды, к тому же там работают множество первоклассных ученых и лабораторий. Я познакомилась с Эрвином Чаргаффом, Джорджем Гамовым, Владимиром Вандом и Исидором Фанкухеном, — я могла бы продолжать и продолжать.
Его глаза расширяются.
— Каких знаменитых специалистов вам повезло встретить! Хотя и здесь, в Биркбеке, нас окружают известные ученые. На чем вы специализируетесь, Розалинд? Я слышал, что вы физический химик, но это все, что я знаю.
— Хотите посмотреть, над чем я работаю? — спрашиваю я.
Мне уже давно не с кем было обсудить текущую работу; хотя люди в Биркбеке добрее, чем в Королевском колледже, они не особо настроены пообщаться — видимо, потому что я, в отличие от них, не поддерживаю Коммунистическую партию. К тому же я привыкла к ежедневному общению с Рэем, а до этого с коллегами из лаборатории и Жаком. Я думала, что успешно избавилась от мыслей о Жаке — но вот, опять вспомнила его и ощутила, как скучаю по его интеллекту и юмору.
— Конечно! Куда идти?
Я приглашаю Аарона в свой офис, где на световом столе как раз разложены несколько снимков. Они еще не того качества, как хотелось бы, но я приближаюсь к цели.
— Вы знакомы с вирусом табачной мозаики?
— К сожалению, нет.
Я протягиваю ему обычную фотографию, на которой сравниваются два табачных листа.
— Как видно на этой фотографии, вирус вызывает скручивание и появление пятнистого, мозаичного узора различных оттенков зеленого на листе табака. Я уверена, вы знаете, что вирусы — это инертные молекулы, состоящие из РНК, ДНК и белков, безжизненные до тех пор, пока они не проникнут в клетку. Проникнув же в нее, они захватывают клетку и начинают размножаться. Вирус табачной мозаики, или ВТМ, как мы его называем, внедряется в живую клетку как игла или шприц. Этот конкретный вирус уникально организован и поможет нам определить, где в клетке находится РНК — в центре или прячется у края? Недавно биофизик и кристаллограф из Йельского университета Дон Каспар обнаружил, что центр ВТМ полый. Если мы подтвердим это, то получим часть ответов, и сможем приступить к поискам РНК по краям. Как только мы определим местоположение РНК, мы начнем изучать ее структуру и, конечно, способ функционирования.
Мы рассматриваем несколько моих кристаллографических изображений на световом столе, и Аарон задает проницательные вопросы. Его реплики заставляют меня по-новому взглянуть на собранный материал, но его любопытство такое неподдельное, что совершенно не оскорбительно. У него быстрый, теоретический ум.
Когда он изучает очередной снимок, его кустистые брови взлетают над тяжелой оправой очков. Он поворачивается ко мне спрашивает:
— Я знаю, мы только что познакомились, и, хотя я, как и вы, физический химик и кристаллограф, но у меня нет опыта работы с вирусами… И все-таки… — он умолкает.
— Да? — подталкиваю я его продолжить.
— Не нужен ли вам напарник?
