— Посмотрите-ка на это четкое изображение. Не наталкивает ли оно вас на идеи? — на его лице появляется полуулыбка. — Я прямо горжусь им. Оно было сделано сразу после того, как я исправил проблемы с очисткой рентгеновской камеры Боудуэна, установив вакуумный манометр на рентгеновскую трубку.
— Что вы сделали? — восклицаю я. — Как степень вакуума связана с очисткой камеры или получением четких снимков?
Кен, еще несколько минут назад светившийся от того, что мы воспользовались его предложением, теперь смотрит в пол, и я понимаю, что зашла слишком далеко.
— Вы унижаете его, Розалинд, — говорит Аарон, как будто я сама этого не знаю.
Эту критику — в отличие от предыдущего упрека — я воспринимаю всерьез. Я сама много страдала от надменного отношения начальников и не хочу так обращаться со своими ассистентами. Но я не всегда осознаю, что веду себя обидно, и Аарон согласился быть моей совестью и сторожем в этом вопросе.
— Простите, Кен. Вы знаете, что я увлекаюсь. И не всегда… — я замолкаю, не зная, как закончить фразу.
— Осознаете, как это выглядит со стороны? — подсказывает он.
— Да, именно так. Все хорошо? — участливо спрашиваю я.
— Все в порядке, Розалинд.
— Возвращаемся к работе! — командует Аарон, когда конфликт исчерпан.
— Чья очередь унижать? — шучу я, и все смеются.
— У меня есть идея! — вдруг восклицает Кен. — А что насчет рукоятки велосипедного руля? Она почти точно соответствует форме белковой молекулы.
— Думаю, это может подойти, — медленно отвечаю я. — Как вам такое в голову пришло?
— Я каждый день езжу на работу на велосипеде, поэтому он всегда в моих мыслях.
— Блестяще, — говорит Аарон, затем обращается к Кену и Джону. — Не сходите ли вы в магазин «Вулфорт» на Оксфорд-стрит посмотреть, есть ли у них такие?
— Хорошо, — отвечает Джон, но, перед тем, как они с Кеном спустятся вниз по лестнице, он спрашивает: — Сколько нам нужно?
Аарон смотрит на меня. Он понимает: я знаю точный ответ, даже не заглядывая в свои данные; в этот момент теоретик-любитель мыслить масштабно и экспериментатор, зацикленный на деталях, идеально дополняют друг друга.
— Двести восемьдесят восемь, — без колебаний отвечаю я.
Кен и Джон хохочут, представляя предстоящий разговор с сотрудниками «Вулфорта», и смех их долго слышен в офисе, даже когда дверь за ними закрывается. В это время появляется почтальон Биркбека и оставляет несколько писем на моем столе. Аарон уходит в подвал, проконтролировать эксперименты в лаборатории.
— Не забудьте зонт. Прогноз погоды обещает дождь, — кричу я ему вслед.
— И снаружи и внутри, — отвечает он.
Когда он уходит, я замечаю конверт на вершине стопки — письмо от Нормана Пири, британского вирусолога и руководителя биохимического отдела экспериментальной станции Ротамстед, и у меня сводит желудок. Пири, член Совета по сельскохозяйственным исследованиям, категорически не согласен с моими выводами, опубликованными в журнале Nature, о том, что стержни ВТМ имеют одинаковую длину. Он ополчился на меня и даже отказывается посылать образцы вирусов в нашу лабораторию для изучения. Что он пишет? Он уже ясно выразил свое мнение, и из-за его враждебности мы начали выращивать собственные вирусы.
Я вскрываю письмо. Сухим официальным тоном Пири сообщает, что он подал возражение на финансирование моей группы Советом по сельскохозяйственным исследованиям, обратившись к своему «близкому другу», главе совета сэру Уильяму Слейтеру. Грант совета — единственное финансирование, которое получает моя группа, и без него нам придется закрыть проект. К моему удивлению, Уотсон написал, что он слышал о моих бедах и попытался защитить меня через их общего со Слейтером друга, тоже ученого, но посмотрим, что из этого выйдет. Удастся ли мне сохранить нашу маленькую семью?
Полуденное солнце припекает мне лицо, я откидываюсь назад и закрываю глаза, наслаждаясь теплом на щеках. Аарон, Кен и Джон сидят по обе стороны от меня на скамейке в сквере около нашего Бирбекского особнячка. Они обсуждают какие-то сплетни, я слушаю лишь краем уха, наслаждаясь прекрасным днем и компанией. Как же мне повезло оказаться здесь после Королевского колледжа, думаю я.
Вдруг коллеги один за другим замолкают. Эта тишина необычна, и я открываю глаза, чтобы узнать, в чем дело. Прямо передо мной стоит темноволосый мужчина с усами, он смотрит на меня выжидающе.
— Вы доктор Франклин? — робко спрашивает он.
— Да. С кем имею честь?
— Меня зовут Дон Каспар. Я биофизик из Йельского университета, приехал сюда для постдокторской работы и…
Вскакивая со скамейки, я перебиваю его:
— Вы тот самый Дон Каспар, который выдвинул теорию, что центр вируса табачной мозаики полый?
Под его пышными усами появляется широкая улыбка, а глаза удивленно распахиваются.
— Да, это я.
Я приветственно протягиваю ему руку:
— Рада встрече. Мы знаем вашу работу, и уверена, всем нам не терпится вас расспросить. Что привело вас в Биркбек?
— Вы, доктор Франклин.
— Я?
