— Да. Я услышал о вашем исследовании вируса табачной мозаики и подумал, что, пока я в Англии, прохожу в Кембридже постдокторантуру по молекулярной биологии, я мог бы помочь вам в вашем исследовании, если вас это заинтересует.
Я не отвечаю, потому что не знаю, что сказать, моя команда из Биркбека тоже молчит. Встретить ученого, чьей работой я восхищаюсь, да к тому же чтобы он предложил свои услуги — это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Это лучше, чем я могла представить. В чем подвох? Как этот американский ученый узнал о том, что мы делаем здесь?
Дон замолкает, глядя на нашу молчаливую троицу, затем добавляет:
— Но если у вас уже достаточно помощников…
Я все еще насторожена, но не хочется упускать его.
— Нет, нет, еще одни руки всегда кстати, особенно такие опытные и знающие, как ваши, — спешно отвечаю я. — Простите, что замешкалась с ответом. Просто я удивлена. Мы только начали публиковать наши работы по вирусу табачной мозаики, и я не могу понять, как вы узнали, чем мы тут занимаемся.
— Очень просто. Накануне отъезда я побывал в Калифорнийском технологическом и там Джим Уотсон в общих чертах рассказал мне о вашем исследовании, он восхищается вами. Он посоветовал умолять вас о возможности поработать в вашей лаборатории с вирусом табачной мозаики, потому что другого шанса посотрудничать с ученым-экспериментатором вашего уровня и гения у меня не будет.
При упоминании имени Уотсона я отшатываюсь, хотя вроде как он издалека выражает мне уважение. В нашу последнюю встречу и в последовавшей переписке Уотсон был очень предупредительным и неустанно хвалил меня. Я надеюсь, что Дон не заметит мою реакцию.
— Что ж, теперь ясно, — отвечаю я.
— Если, конечно, вы согласитесь принять меня.
Только благодаря тому, что Дон Каспар пришел со своим финансированием — и своим богатым опытом работы с вирусом табачной мозаики — мы смогли принять его в команду в эти времена, когда с финансированием так туго. И вот уже пять месяцев интеллект Дона и его страсть к исследованию вируса служат науке. Поверить не могу, что я боялась доверять Дону и его желанию работать со мной только из-за того, что он прибыл по совету Уотсона. Какой потерей было бы, если бы мы не приняли Дона Каспара в нашу команду. И для работы, и для меня.
Теперь нас пятеро — Аарон, Кен, Джон, Дон и я. Мы собираемся за длинным прямоугольным столом в рабочей столовой. Нам всегда есть что обсудить, но нас часто прерывают, мешая сосредоточиться, потому что все подходят поздороваться и поболтать с нашим новым коллегой.
— Откуда вы знаете столько народу в Биркбеке? — спрашиваю я Дона — стремительного, обаятельного, улыбающегося так, что весь он словно преображается. — Вы же еще и года здесь не пробыли.
— В отличие от вас, Розалинд, он дружелюбный, — усмехается Аарон.
Я понарошку шлепаю его по руке.
— Это я недружелюбная? Просто я часто блуждаю в своих мыслях.
Кен вмешивается:
— Но другие этого не знают. Они думают, вы их осуждаете за симпатии к Коммунистической партии.
— Правда? — с тревогой спрашиваю я. Мои взгляды на Советский Союз не секрет — мне по-прежнему отвратительна гонка вооружений и разработка все более смертоносного оружия — но мне не по душе мысль, что коллеги думают, будто я осуждаю их. Меня саму слишком часто осуждали в прошлом, и я бы не хотела, чтобы другие чувствовали то, что когда-то пережила я.
Все смеются, и я понимаю, что они добродушно подтрунивают надо мной. Но вижу также, что в этой шутке лишь доля шутки.
— Это не совсем шутка, да?
Улыбаясь, Аарон объясняет:
— Тут полно коммунистов. Неудивительно, учитывая, что нами руководит Бернал, наш бесстрашный лидер. А у вас, Розалинд, аристократический выговор, вы учились в школе Святого Павла и живете в Кенсингтоне…
Джон перебивает:
— А помните вечер, когда к особняку за вами подъехал «роллс-ройс», и вы уехали в вечернем платье? Видели бы вы, как у всех отвисли челюсти.
— Какое отношение это имеет к дружелюбию? — спрашиваю я.
— Люди думают, что вы из высшего класса, аристократка. Это противоречит их убеждениям, и одна из причин, по которой они держат дистанцию, — говорит Аарон.
Это объяснение удивляет. Для меня не новость, что неприятие Советского Союза отдаляет меня от политически активных коллег, но что их расстраивает мое социальное положение, действительно поражает.
— Что ж, я полагаю, мне стоит порадоваться, что им не нравится мое происхождение. По крайней мере, я ничего не сделала для этого, — заявляю я.
Четверо мужчин переглядываются, и я понимаю, что они не знают, как отреагировать. Дон находится первым:
— Все уже сделали за вас, — и они снова хохочут.
Даже я усмехаюсь над этой шуточкой за мой счет, частично потому, что Дон обычно себе такого не позволяет, хотя он уже почти пять месяцев с нами и вообще очень общительный. Со всеми, кроме меня. Со мной он осторожен, умен и вежлив, но не в патриархальном смысле. И порой, когда никто не смотрит, я ловлю себя на том, что украдкой поглядываю на этого умного мужчину.
