В двадцать с чем-то лет я жила в доме с жуками, и там было то же ощущение: невидимые существа движутся, вполне согласованно, во тьме. Даже если, включив в ранний час свет в кухне, я ничего не видела, нужно было просто подождать. Глаза приспосабливались, я видела – таракана, который, вместо того чтобы пробегать двухмерно по плоскости белой стены, замирал на краю шкафа, неустанно ощупывая усиками воздух. Он рвался в трехмерность и страшился ее. В этой позиции он был менее уязвим – но и почему-то более, поняла я, размазав его кишки по фанере.
Так и сейчас дом наполнен чем-то иным. Оно движется, неустанно. Слов не произносит, но дышит. Я хочу знать, что это – не знаю, почему хочу.
– Я провела исследование, – говорит Кэл. Что-то потрескивает, словно связь плохая, словно она звонит не из дома. Я прислушиваюсь – где же голос другой женщины, той, которая всегда присутствует на заднем плане, чье имя мне так и не сообщили.
– О, ты решила мне позвонить? – говорю я. В кои-то веки я контролирую ситуацию.
Ее голос резок, потом смягчается. Я прямо-таки слышу, как психотерапевт уговаривает ее. Наверное, она действует по списку, составленному вместе с терапевтом. Чувствую судорогу гнева.
– Я беспокоюсь, потому что… – говорит она и останавливается.
– Потому что?
– Иногда случаются осложнения…
– Это уже сделано, Кэл. Несколько месяцев назад. Нет никакого смысла теперь.
– Ты ненавидишь мое тело, мама? – спрашивает она. Ее голос надтреснут болью, словно она вот-вот заплачет. – Ты ненавидишь свое, очевидно, а мое выглядит в точности как прежде твое, значит…
– Прекрати.
– Ты думаешь, что станешь счастливой, но это не сделает тебя счастливой, – говорит она.
– Я тебя люблю, – говорю я.
– Ты всё во мне любишь, каждую часть?
Настала моя очередь повесить трубку, а потом, чуть поразмыслив, отключить телефон.
Кэл, наверное, прямо сейчас перезванивает, но не сможет прозвониться. Я отвечу, когда буду готова.
–
Я просыпаюсь от звука, похожего на обратный ход разбившейся вазы – словно тысячи керамических осколков с шуршанием ползут по паркету, собираясь и восстанавливаясь в прежней форме. В спальне этот звук воспринимается так, будто доносится из коридора. В коридоре кажется, что он доносится с лестницы. Вниз, вниз, в прихожую, столовую, гостиную, еще ниже, и вот я стою на площадке, с которой начинается лестница в подвал.
Внизу в темноте что-то шаркает. Мои пальцы смыкаются на цепочке, свисающей с голой лампочки, я дергаю за нее.
Эта штука там внизу. Застигнутая светом, она съежилась на цементном полу, отшатнулась от меня.
Похожа на мою дочь в детстве. Так мне сначала подумалось. Человеческая форма тела. Бескостная, до созревания. Сто фунтов, вся мокрая.
Мокрая. С нее капает.
Я спускаюсь в подвал. Поблизости оно пахнет теплым, как поджаренный хлеб. Выглядит как одежда, набитая соломой, чучело на крыльце в Хэллоуин, отдаленно схожий с фигурой человека валик из подушек, оставленный в постели, чтобы сбежать ночью. Страшно переступать через него. Я обхожу кругом, любуясь своим незнакомым лицом в гладком боку водонагревателя, и тут слышу его звуки – задыхающийся, подавленный всхлип.
Я встаю рядом на колени. Это тело, но лишенное всего, в чем нуждается – ни желудка, ни костей, ни рта. Мягкие впадины. Я наклоняюсь еще ниже и глажу его по плечу, по тому, что принимаю за плечо.
Оно оборачивается и смотрит на меня. Глаз не имеет и все же смотрит на меня.
Я качаю головой.
– Не знаю, зачем я стремилась увидеть тебя, – говорю я. – Как-то не сообразила.
Она съеживается еще плотнее. Я наклоняюсь и шепчу туда, где могло быть ухо.
– Тебя сюда не звали, – говорю я.
Бескостную массу бьет дрожь.
Я не замечаю, что пинаю ее, пока не пинаю ее. В ней ничего нет, и я ничего не чувствую, но она твердеет там, где соприкасается с моей подошвой, и потому каждый следующий удар приносит большее удовлетворение, чем предыдущий. Я беру метлу, растягиваю мышцу, замахиваясь и ударяя. Туда и сюда, туда и сюда, рукоять переламывается прямо в ней, и я, встав на колени, вытаскиваю из нее мягкие пригоршни ее тела, бросаю их об стену, не замечаю, что ору, пока не прекращаю наконец орать.
Я ловлю себя на том, что хотела бы – пусть она сопротивляется! – но она и не думает. Звуки такие, словно она сдувается. Шипящий побежденный выдох.
Я встаю и ухожу. Захлопываю дверь подвала. Оставляю ее там и больше ее не слышу.
Пришла весна, положив конец затяжной судороге зимы.
Все просыпается. В первый теплый день, когда легкого кардигана достаточно, улицы наполняются гулом. Тела движутся туда и сюда. Неспешно, и все же – улыбки. Соседи внезапно узнаваемы после целого сезона, когда в темноте переваливались мимо неуклюжие силуэты.
– Прекрасно выглядишь, – говорит соседка.
– Сбросила вес? – подхватывает другая.
Я улыбаюсь. Сделала маникюр и постукиваю новыми ноготками по щеке, выставляю их напоказ. Иду в «Соль», которая ныне именуется «Перечное зерно», и съедаю три устрицы.
