Ее тело и другие полностью

Я – новая женщина. Эта новая женщина становится задушевной подругой своей дочери. Новая женщина смеется, обнажая все зубы. Новая женщина не просто сбрасывает прежнее «я», как змея старую кожу – она решительно отшвыривает его прочь.

Потом придет лето. Лето придет, волны будут огромные, такие волны – словно вызов. Если достанет отваги, вступишь из раскаленного добела дня прямо в пенящийся вал волны, двинешься туда, где волны разбиваются и грозят разбить тебя. Если достанет отваги, подставишь тело этой воде, которая так схожа с хищным зверем и настолько крупнее тебя.

–

Иногда, если я сижу очень тихо, я слышу, как она булькает внизу, под полом. Она спит в моей постели, когда я ухожу за продуктами, а когда я возвращаюсь и громко хлопаю дверью, шаги шлепают у меня над головой. Я знаю, она поблизости, но она никогда не попадается на глаза. Кладет приношения на журнальный столик – английские булавки, пробки от шампанского, леденцы, завернутые в целлофан с клубничным узором. Она роется в моем грязном белье и оставляет дорожку из носков и бюстгальтеров к открытому окну. Ящики, воздух – на всем следы обыска. Она поворачивает все банки супа наклейками вперед и вытирает с кухонной плитки созвездия пролитого и засохшего кофе. Запах ее духов липнет к белью. Она здесь, даже когда ее здесь нет.

Я увижу ее только один раз – после этого.

Я умру в день, когда мне исполнится семьдесят девять. Я проснусь рано, потому что за окном одна соседка громко обсуждает с другой свои розы и потому что Кэл должна приехать сегодня в гости вместе со своей дочерью, как приезжает ежегодно. И потому что я чуточку голодна, и потому что сильно давит в груди. Пока это давление будет усиливаться и стягиваться, я буду различать происходящее за окном: велосипедист трясется по бетонке, белая лиса пробирается сквозь кустарник, дальний рокот океана. Я подумаю: все так, как предсказывали мои сестры. Я подумаю: я тоскую о них, до сих пор. Я подумаю: вот сейчас я узнаю, стоило ли оно того. Боль будет непереносимой, а потом ее не станет, потом она ослабнет, и я почувствую себя лучше, чем когда-либо.

Такая будет тишина, прерываемая лишь тихим жужжанием медоносной пчелы, бьющейся о сетку окна, и скрипом паркета.

Руки поднимут меня с кровати – ее руки. Матерински-мягкие, словно тесто, словно мох. Я узнаю этот запах. Стыд и скорбь затопят меня.

Я посмотрю туда, где должны быть ее глаза. Я открою рот, чтобы задать вопрос, но пойму, что ответ уже дан: потому что она любила меня, когда я ее не любила, и когда я ее отвергла, она сделалась бессмертной. Она переживет меня на сотню миллионов лет и более того. Она переживет мою дочь, и дочь моей дочери, землю заполонят такие как она, их непостижимые формы и неведомые судьбы.

Она коснется моей щеки, как я однажды дотронулась до щеки Кэл – очень, очень давно – и в ее прикосновении не будет упрека. Я заплачу, когда она потащит меня прочь от меня, к двери, распахнутой в соленое утро. Я свернусь в ее теле, которое прежде было моим, но я была плохим жильцом, и ее забрали из-под моей опеки.

– Прости, – шепну я в нее, когда она поведет меня к двери.

– Прости, – повторю. – Я же не знала.

Через два месяца после того, как я получила подтверждение, что меня ждут в Глотке Дьявола, я поцеловала на прощание жену, выехала из города и направилась на восток, в сторону П-ских гор, где в детстве бывала в лагере герлскаутов.

Письмо лежало рядом на пассажирском сиденье, придавленное блокнотом. Толстая, почти как ткань, бумага не дрожала, как дрожала бы дешевая и легкая, лишь порой подергивалась от ветра, точно от судороги. Герб наверху был увенчан тисненым золотым листом и силуэтом сокола, выхватывающего из воды извивающееся рыбье тело.

«Уважаемая мс[14]. М.», – начиналось письмо.

«Уважаемая мс. М.», – бормотала я, гоня машину.

Пейзаж менялся. Вскоре я проехала пригороды, торговые центры, а там и полоски деревьев, и пологие холмы, затем вынырнула из туннеля, залитого желтоватым светом, и медленно, петляя, двинулась вверх. Эти горы были так близко, два с четвертью часа езды, но я редко видела их в последнее время.

Деревья отступили от обочины, и я проехала мимо надписи: «Добро пожаловать в Й.! Мы вам рады!» Город был запущенный, грязный, как многие старые города штата, выросшие в свое время на угле и стали. Я бы назвала дома вдоль главной проезжей улицы ветхими, но этот эпитет предполагает очарование, которого здешние дома были напрочь лишены. Над пустынным перекрестком висел светофор, а движения не было вовсе, если не считать кошку, метнувшуюся за мусорный бак.

Я остановилась на заправке с ценами на добрые восемьдесят центов выше средних по штату – я выясняла цены перед отъездом. Зашла в минимаркет заплатить за бензин и прихватила бутылку воды.

– Две по цене одной, – сказал угрюмый паренек за прилавком. Крепившийся к потолку крошечный телевизор показывал какую-то незнакомую мне передачу.

– Что? – спросила я.