– Можете взять еще одну бутылку бесплатно, – пояснил он. На его челюсти скопилось созвездие прыщей, эллипс, очертаниями похожий на туманность Андромеды. Каждый увенчан желтовато-зеленым куполом. Как он удерживается и не расковыривает их?
– Мне ни к чему вторая бутылка, – сказала я, выкладывая деньги на прилавок.
Он удивился, но купюры взял.
– На гору едете? – спросил он.
– Да, – ответила я, радуясь вопросу. – В Глотку Дьявола.
Пальцы его замерли на клавишах кассового аппарата, скрючились, словно от боли. Он потер челюсть и поднял на меня глаза с непроницаемым выражением; один прыщ вскрылся и выпустил на кожу гнойный хвост кометы.
Я хотела спросить его, бывал ли он на той стороне горы, но тут из телевизора над нами раздалась музыка. На экране молодая женщина в ночной рубашке стояла босиком среди деревьев. Она медленно разводила руки в стороны, хватаясь за воздух, и хлопала ими беспокойно, как оглушенная птица, только что врезавшаяся в стекло. Она открывала рот, словно звала на помощь, но потом беззвучно закрывала его и открывала снова, как человек, пытающийся на смертном ложе поведать свою тайну.
Камера скользнула за деревья, где группа девушек следила за тем, как эта злополучная молодая женщина делает один спотыкающийся шаг, затем другой. Одна из наблюдательниц, склонившись к уху соседки, шепнула: «На такое, я думаю, способен не каждый».
А потом ворвалась запись смеха, и парень тоже заржал, тыча пальцами в кнопки кассового аппарата.
– Что это? – испуганно шепнула я.
– Повтор, – буркнул он.
Монеты, которые он отдал мне, были влажны от пота. На улице я коснулась щеки и напугалась: слезы были горячи, как кровь.
Вскоре мой автомобиль, задрав нос, принялся карабкаться дальше в гору.
Подростком я была обязана каждую осень вместе с группой герлскаутов отправляться в лагерь на долгие выходные. Выезжали мы после уроков, в конце октября, и к тому времени, как добирались до этих гор, нас заливала чернильная тьма. На заднем сиденье минивэна миссис З. девочки затихали, дремали, так долго пробыв в дороге, исчерпав все темы для разговора задолго до того, как минивэн покидал обжитые места. После инцидента я всегда ездила на переднем сиденье. Это было хорошо, я предпочитала общество взрослых компании моих сверстниц.
Единственное освещение в машине – мерцание приборной доски. Миссис З. смотрела строго вперед, ее дочь – моя врагиня, а так красивая девочка, выдающегося роста, с каштановыми волосами – неизбежно засыпала на заднем сиденье, ее череп бился об оконное стекло каждый раз, когда машина подскакивала на ухабе, но это ее не будило. Рядом с ней другие девочки либо таращились на что-то перед собой, либо тоже закрывали глаза. Снаружи огни фар прорезали ночь, высвечивая постоянно вращающуюся кинопленку мостовой, сухих веток, опавших листьев да изредка всполох красного, мясного, там, где погиб олень и еще не успел пройти дождь.
Время от времени миссис З. поглядывала на меня, втягивала носом воздух и задавала какой-нибудь общий вопрос (чаще всего «Как дела в школе?»). Я догадывалась: она приглушает голос, стараясь не разбудить дочь, чтобы та не узнала, что она со мной разговаривает, и я поступала так же и отвечала общими словами («Хорошо, мне нравится английский»). Не было возможности объяснить этой женщине, что в смысле учебы школа годится, а во всем остальном ужасна и что ее собственная сладкоречивая дочь (кого она родила, держала на руках, кормила и много лет любила) составляла заметную долю моего несчастья. И мы замолкали, а лес тянулся и тянулся без конца.
По обе стороны дороги белые стволы деревьев были немного подсвечены, так на краткий момент делает видимым все вокруг полуночная вспышка фотоаппарата. Я различала один или два слоя деревьев, а дальше – непрозрачная тьма, и она меня тревожила. Осень – худшее время отправляться в горы, говорила я себе. Ехать в глушь, когда та, корчась, с трудом втягивает в себя воздух – какая глупость!
Я выключила кондиционер. Видели бы меня сейчас те девчонки: взрослую, в браке, столь многого достигшую.
Радио было настроено на классику, играло какую-то бравурную песню, звук был неровный, то нырял, то разбухал, вторя неровной дороге. Похоже на начало старого кино: машина едет, кружит по дорогам к неведомой цели, по экрану проплывают белые буквы титров. Когда титры закончатся, автомобиль остановится у старой фермы, я выйду, сниму с головы белый шарф и окликну по имени старую подругу. Она появится, помашет мне рукой, и наш смех, полное взаимопонимание, с каким мы понесем в дом мой багаж, никак не намекнет на тот зловещий сюжет, чьи шестеренки уже пришли в движение.
– Исаак Альбенис, – возвестил диск-жокей, – «Испанская рапсодия».
Вскоре нависающие вершины зажевали музыку, обратив ее в электрический треск. Я выключила радио и опустила оконное стекло, пристроила локоть на резиновом его крае, очень довольная.
