Огромный опыт позволял Славскому «разруливать» сложные ситуации и технологические споры так, что выигрывало дело и никто не остался в обиде. И это также укрепляло его авторитет. Об одном из таких случаев повествует главный конструктор ВНИИ автоматики имени Н.Л. Духова, доктор технических наук Аркадий Бриш:
О том, как относились большие «атомные ученые» к своему министру, кем они его искренне считали «поверх субординации», засвидетельствовал в одном из интервью, данном на пенсии, сам Ефим Павлович: «Зельдович, академик – он с Харитоном на пару все расчеты по атомному оружию делал. Такой изумительно эрудированный физик, такой энергичный, жизнерадостный всегда, я считал, что он меня куда там переживет. Инфаркт. Я не поверил сначала. Он мне года четыре назад принес сборник своих научных трудов, здоровая такая книга, и написал «Дорогому моему учителю на память». Я ему говорю: «Чего ты пишешь, какой я тебе, к черту, учитель, я твою книгу и прочесть-то не могу!» А он говорит: «Так вы мой учитель жизни». Я говорю: «Тогда так и пиши
Отношения главы Минсредмаша с учеными строились на взаимном доверии. Поистине тонкая вещь там, где речь идет о выборе стратегических приоритетов, оценке опасных проектов, да и часто больших деньгах из госказны. Петр Анатольевич Александров, сын академика Анатолия Александрова, поделился с автором этих строк любопытной деталью «внутренней кухни» финансирования проектов в атомной отрасли: «Я как-то спросил отца: как он доставал деньги на свой институт. Он ответил: «Когда были нужны маленькие деньги, каждый в своем подразделении ходатайствовал в профильном главке министерства. Когда нужны средние – заместители Анатолия Петровича шли к начальникам главков и заместителям министра. Если были нужны деньги большие – сам Александров шел к Славскому и тот ему никогда не отказывал: знал, что Анатолий Петрович не попросит на ерунду. Ну, а уж если требовалась совсем большая сумма, то у отца был заместитель, который работал еще в ПГУ у Ванникова и Берии и отец его просил пробить эти деньги «по старым связям».
Опрометчиво будет считать, однако, что доверие Славского к «научному корпусу» министерства было безграничным и здесь царила полная идиллия. В духе того превратного понимания, что ученый может на государственные деньги годами заниматься разными прожектами, из которых не видно практического выхода.
В МСМ научная деятельность изначально строилась принципиально по-другому, чем в Академии наук. Вообще отраслевая наука в СССР всегда была прикладной по определению. Но с середины 1970‐х развилось научное «разнотравье и мелкотемье». Не на шутку расплодившиеся «доценты с кандидатами» активно имитировали бурную деятельность в многочисленных НИИ, метко обобщенных братьями Стругацкими в образе «НИИЧАВО». И эта имитация докатывалось волнами и до средмашевской системы: она не была все же «герметичной». Славский, как мог, боролся с подобными явлениями, стараясь, однако, не выплеснуть с водой и ребенка.
В контексте этого глава МСМ задумывался уже тогда о такой современной проблеме, как «наукометрия». Неоднократно цитировавшийся уже партийный деятель, «оборонщик» Яков Рябов с большим уважительным вниманием наблюдавший за министерской работой Ефима Славского, отмечал:
«Его постоянно тревожили вопросы эффективности работы ученых. На одной из наших встреч, говоря о результативности ученых, он заявил, что ему не дает покоя многотемность работ в НИИ, а ведь многие темы просто не нужны. Некоторые работники научных институтов просто приспосабливаются, чтобы защитить диссертацию, а затем каждый кандидат наук требует для себя лабораторию. Это результат того, говорил Ефим Павлович, что у нас нет системы определения эффективности работы НИИ и КБ» [112. С. 54].
