Из этого понятно, что ладил Славский далеко не со всеми учеными. Явные «шероховатости» были, например, в отношениях министра с одним из главных создателей атомной и водородных бомб, ближайшим сотрудником Харитона Кириллом Ивановичем Щёлкиным. Возможно, определенную роль здесь сыграло письмо Щёлкина с критикой руководства МСМ, направленное им 13 января 1958 года поверх руководства министерства сразу секретарю ЦК КПСС Николаю Игнатову. Копию письма тот послал заместителю министра Павлу Зернову с просьбой передать ее Славскому.
Ефим Павлович таких вещей не любил. Напомним, что похожее письмо Бориса Броховича, отправленное им в 1947 году по наущению спецуполномоченного Ткаченко с «Базы-10» Берии «через голову» Славского, сыграло также негативную роль в их отношениях.
Впрочем, в обоих случаях это никак не влияло на общее дело: «Большой Ефим» умел подчинять личные эмоции задачам, которые ставила страна, «микшировать» обиды и результативно взаимодействовать с нужными отрасли людьми, отбросив самолюбие.
И с тем же Щёлкиным наверняка отношения у него полностью восстановились бы, если бы Кирилл Иванович безвременно не скончался 8 ноября 1968 года.
Несколько иначе обстояло дело с теми учеными, в пользу работ которых Ефим Павлович не особо верил. Как, например, в работы по управляемому термояду для энергетики Евгения Велихова.
Вот как об этом рассказал автору этих строк сам почетный президент Национального исследовательского центра «Курчатовский институт», бывший вице-президент Академии наук СССР, академик РАН, лауреат Ленинской и Государственной премий, кавалер трех орденов Ленина и множества других наград и званий Евгений Велихов:
«Анатолий Петрович Александров взял меня в свою лабораторию в Красной Пахре под несколько тем. Одна касалась импульсных МГД (магнитно-динамических генераторов) – основное назначение которых было военное – для лазерного оружия, и основным заказчиком выступал маршал Дмитрий Устинов.
Вскоре я стал заместителем Александрова по этому филиалу Курчатовского института. И тогда начал контактировать с министром Средмаша Славским. У нас были довольно натянутые отношения – он ко мне относился как к какому-то нахальному подростку. Наша работа шла «под военными», а ему это было не очень интересно. Более того, он воспринимал необходимость выделять деньги на эту тематику как насилие над ним. Получалось, что я на него давил сверху – через Устинова. Однажды я пришел к нему в министерство на Ордынку согласовать очередной «транш» на стройку, которую я затеял. И произошла такая сцена. Я вручил Славскому бумагу с подписью Устинова, он молча посмотрел на нее и рассвирепел. Встал, снял свой пиджак и бросил его в угол. Но делать ему было нечего – подписал, и я ушел». Евгений Павлович добавляет к этому, что, мол, Славский
Интересно сопоставить интерпретацию этих взаимоотношений со стороны Велихова и самого Славского: «Только что был Велихов, опять деньги на «термояд» просил. Сколько времени они грозятся запустить термоядерную электростанцию, но они так же далеки от нее, как и десять лет назад. У меня урана на сотни лет хватит, так что и без «термояда» жить пока можно, но ученых обижать нельзя, иначе все остановится. Дал ему пятьдесят миллионов, пусть трудится и не говорит, что ему Славский мешает работать» [89. С. 157].
Нетрудно заметить, что в этом залихватском «дал ему пятьдесят миллионов» есть некая натяжка, фальшивая нотка неискренности со стороны Ефима Павловича.
А вот другой замечательный пример, иллюстрирующий пиетет ученых по отношению к Славскому из уже цитировавшегося киноинтервью Ефима Павловича режиссеру-кинодокументалисту Валерию Новикову:
«Александр Павлович Виноградов, тоже академик, крупный ученый… Я как-то сижу в своем кабинете, вижу – дверь приоткрывается, и никто не заходит. «Что за хулиганство? – говорю, – заходите, если кому что нужно!» А Виноградов – он маленький такой мужичонка (у Славского талант имитатора – в этом месте он пригнулся, изображая «маленького мужичонку», и изменил голос. –
Здесь, правда, Ефим Павлович выступает в такой несколько двусмысленной роли «живого раритета», на которого приходят посмотреть как на некое «диво».
