Одновременно с этими «неприятностями» семью Славских постигла семейная трагедия. В возрасте около двух лет умер их первенец Алексей – Лёка, как родители ласково его называли. По дороге из Ногинска, куда жена Славского поехала к своей матери, малыш заразился скарлатиной и умер в горячке сразу по возвращении на Кавказ.
Молодые супруги горько оплакали свою потерю. Супруга, уже беременная первой дочерью, слегла с нервным приступом. Сам Славский заметно осунулся – «полоса испытаний» легла на лоб первыми морщинами.
Многие вчерашние коллеги начали его сторониться, вокруг заметно разливался «холодок». На работу он продолжал ходить и руководить своим цехом с удвоенным вниманием – не дай бог, еще здесь что-то случится!
Ефим Павлович никогда позже не рассказывал о той эпопее в Орджоникидзе. И даже, как мы осторожно предположим, придумал для журналистов вместо реальной истории некую «замещающую» байку. Так, уже пенсионером, отвечая на вопрос корреспондента, «как вы пережили репрессии?», Славский поведал: «Личный ужас перед возможной расправой ко мне приходил два раза. Среди моих знакомых была ленинградка по фамилии Николаева – однофамилица убийцы Кирова. Я с ней познакомился во время единственного своего отпуска в Сочи. И писал ей единственный раз. Ну и меня – цоп на следствие в Орджоникидзе. Ну и допросы в НКВД, их забыть нельзя. Хорошо, я сразу сообразил, – в Центральном комитете партии заведующим отделом был товарищ, который со мной учился. Я сразу трахнул к нему, а он команду в обком – и все это дело сразу кончили» [75. С. 377].
Честно говоря, верится в такое с трудом. Впрочем, может быть, полуанекдотическая эпистолярная история с ленинградкой Николаевой и впрямь имела место. И по дотошности следователя просто всплыла на допросах, как лыко в строку, гораздо более серьезного дела о троцкизме. И кончилось оно отнюдь не так быстро, как описал Ефим Павлович.
Следом за Славским из партийных рядов исключили помощника начальника цинкового цеха Кулиева, директора заводского ФЗУ Цирихова и преподавателя СКГУ Гуриева. Дома у Славских, как и у всех его друзей, со дня на ночь ждали стука в дверь и «черного воронка» под окнами.
Напротив, Беслекоев, а с ним и директор завода Осепян, сдав «либералов и троцкистов-националистов», на время «выдохнули» – грозу вроде как пронесло мимо. Но это был отнюдь не финал.
Славский мгновенно подал апелляцию в Северо-Кавказский крайком ВКП(б) в Пятигорске, которому подчинялся Северо-Осетинский обком. Мы не знаем точно, какие еще действия он предпринял. Есть версия о его срочной поездке в Москву и личном разговоре с Будённым, что сомнительно: кто бы его с завода отпустил? Тем более если он был уже под наблюдением НКВД. Во всяком случае, личные будённовские связи Ефим Павлович наверняка эффективно задействовал – хотя бы и «дистанционно». А может, и сам Семён Михайлович, прознав про беду, из Москвы помог своему бывшему бойцу-комиссару. Потому что вскоре проявился результат – вполне удивительный по тем временам. «Троцкистского выродка и презренного двурушника» не выгнали с завода и из «начальственного» дома, не арестовали. Более того – оперативно восстановили в партии!
Из протокола заседания бюро Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) от 26 сентября 1936 года: «Принимая во внимание, что т. Славский признает свою ошибку, считать возможным восстановить в рядах ВКП(б) т. Славского. За проявление гнилого либерализма к исключенному троцкисту т. Славскому объявить строгий выговор».
Интересная деталь: при разборе его дела в Пятигорске Славскому одновременно с восстановлением в партии зачем-то укоротили партийный стаж – он начинался теперь не с 1918, а с 1919 года. Видимо, это имело какой-то «потаенный смысл» в партийной нюансировке, ныне уже не понятный.
Вновь признанный коммунистом, Ефим Павлович продолжал трудиться в свинцовом цеху, хотя атмосфера вокруг него окончательно не разрядилась. Особенно со стороны дирекции. Тем более что некоторые из его приятелей инженеров были арестованы. Однако через год с небольшим «дело Славского», к изумлению многих, развернулось на 180 градусов!
В 1937‐м в Северной Осетии, как и везде в стране, борьба с «врагами партии и народа» переросла в то, что назвали после «большим террором». Во всех национальных образованиях в «дежурном наборе» НКВД, кроме «вредительства», «контрреволюции» и «троцкизма», имелась безошибочная опция – «буржуазный национализм». Именно в таком ключе начали происходить большинство репрессий в республике. Подлинного размаха эта кампания достигла после публикации в столичных «Известиях» 28 сентября 1937 года материала «Гнездо буржуазных националистов в Осетии». Головы руководящих советских и партийных кадров в республике полетели одна за другой – сводились старые национальные счеты, о которых писалось выше; происходила массовая ротация кадров – целенаправленная и случайная. К 1937 году дошло дело и до «Электроцинка». Кресло зашаталось прежде всего под Беслекоевым.
