Эгипет. Том 2 полностью

Его желание (последнее желание, желание все вернуть) не может быть удовлетворено; он должен остаться и занять место престарелого стража. На следующее утро, как ему говорят, Рыцари соберутся в порту, поднимутся на корабли с красными парусами и уплывут; но ему, Кристиану, придется остаться в замке, одному, и выполнять свои обязанности до тех пор, пока — возможно — не появится другой, который сделает то, что сделал он, и захочет заменить его.

В голове моей кружилось множество мрачных мыслей: что я собираюсь делать, как буду проводить время, сидя у ворот весь остаток жизни своей; наконец пришло мне в голову, что я уже стар, и, по природе вещей, недолго осталось мне жить, и страдания и печальная жизнь быстро закончат дни мои, и вот тогда закончится мое сидение у ворот. С одной стороны, ужасно волновало меня, что узрел я такие красивые вещи и теперь принужден был лишиться их. С другой стороны, радовался я, что был принят и найден достойным, и не был вынужден покинуть замок со срамом.

Вскоре после того, как король и его лорды пожелали каждому из нас доброй ночи, братьев проводили в их спальни. Но никто не показал мне, несчастному, куда идти, и продолжал я мучить себя. И, как только полностью осознал я свои обязанности, заставили меня надеть железное кольцо, которое носил старый привратник. Наконец подозвал меня король и настоятельно попросил помнить, что видимся мы, наверное, в последний раз, и что должен вести я себя в соответствии со своим местом и не идти против правил. И тут обнял он меня, крепко поцеловал, и понял я наверняка, что уже утром должен буду сидеть у ворот.

Вот и конец.

За исключением того, что его нет. У книги нет конца, подумал Пирс. Это не конец, скорее остановка посреди фразы. А дальше не было ничего, кроме краткого утверждения, и не от имени Кристиана, но голосом самой книги: Здесь не хватает двух листов in quarto^[269], говорилось там, и он — Кристиан, автор рассказа — хотя и должен был утром стать хранителем дверей, вернулся домой.

Что? Пирс с изумлением уставился на страницу.

Почему Кристиану разрешили вернуться домой? Он должен был сидеть у этой двери день за днем. Быть может, совершенная им ошибка — вовсе не ошибка? Или честное признание в содеянном завоевало ему прощение? Если так, то кто простил его, кто отменил наказание? Если Златой король не мог, то кто мог? Или появился другой грешник, признался и занял его место? Может быть, автор пожалел его? Или Кристиан просто встал, простил сам себя и ушел?

Как в самом сердце «Бури», этой так называемой комедии, — вызвавшей в свое время такие неприятности, — лежит темное пятно, противоречие, лишь подчеркнутое счастливым концом; да и сам этот счастливый конец — отречение. Я жезл сломаю свой.

Или, возможно, отчаявшийся автор ввернул это маленькое скрюченное предложение для того, чтобы разделаться с тайной, закрыть ящик, который оставил открытым; может быть, он не знал, как закончить рассказ и взамен бросил его на полуслове.

Внезапно Пирсу показалось, что очень важно решить эту загадку. Он знал, что вся история — чистая выдумка. Но он хотел узнать, что она означает. Как будто именно для этого он пересек море и приехал сюда.

De te fabula^[270]. Быть может, он, как и Кристиан, увидел Венеру голой, слишком поздно или слишком рано, и теперь никогда не сможет стать рыцарем, братом, никогда не найдет или не совершит ничего хорошего? Он посмотрел на свою ладонь. Неужели самое лучшее, на что он может надеяться — возможность вернуться домой?

Роузи — я пишу тебе в поезде, идущем из Гейдельберга. Я еду не в ту сторону, не на юг, а на север. Через двадцать минут мы будем во Франкфурте. Где Дж. Бруно написал и опубликовал свои последние книги, об атомах. В путеводителе рядом с Франкфуртом стоит звездочка, крафтовская. Он был книжным центром Европы

На открытке с видом Гейдельбергского замка при луне закончилось место; Пирс достал другую, чтобы продолжить: Франкфурт, река Майн. Еще довоенная, найденная в киоске на станции. У него был их полный карман.

...и все еще остается. Я выйду и постою на улицах. Еще не знаю, куда поеду дальше. Я не понимаю, при чем здесь Джордано Бруно. Он умер за восемнадцать лет до Зимнего короля и событий в Богемии, и о нем все забыли. И неважно, что там думал Крафт. Холодно.