Эгипет. Том 2 полностью

На улицы Старого города падал снег. Черные Y, напечатанные на расходящихся следах ног и дорожках от шин, бежали по выбеленным аллеям и улицам. Он стоял перед огромным красным собором Св. Варфоломея, в котором когда-то собирались выборщики и избирали императора, и где избранные императоры короновались. Рудольф II просидел на своей коронации несколько часов, слушая «Капитуляцию» — древний манускрипт, в котором перечислялись права каждого вольного города, статус каждой епархии, древние свободы каждого графства, все ограничения власти короны, традиции и исключения (Крафт, конечно, все это было в книге Крафта; сам Пирс ничего об этом не знал — чем дальше он уезжал от дома, тем меньше он знал, так ему тогда казалось). Все эти исключения, свободы и ограничения сделали империю такой же неуправляемой, как сама жизнь, и печальный молодой человек знал, насколько ценна и наполнена его империя: ровно настолько, насколько ценен и наполнен он сам, сидевший в ее центре. Неподвижный и пустой, он и был ее центром Вот если бы он мог сохранять спокойствие и сидеть на троне, не пытаясь делать то, что сделать было нельзя, все было бы хорошо.

Феллоузу Крафту нравились империи настолько старые и сложные, что можно было их называть, к ним принадлежать и по ним путешествовать, но нельзя было ими управлять: у них были внешние границы, но не внутренние. Пирс решил, что они ему тоже нравятся.

В это раннее утро Dom^[271] был еще geschlossen. Снег шел все гуще; Пирс вернулся на Hauptbahnhof^[272], сел на скамью и стал ждать следующего поезда на юг. Стоял ужасающий холод, холод Америки, Миннесоты, Аляски. В его сумке, помимо красного путеводителя и новой записной книжки, было только одно, что он мог бы почитать: мемуары Крафта «Усни, печаль».

Он всегда знал Крафта. Так ему казалось. О Бруно он узнал из книги Крафта; вначале Пирс решил, что это роман, но нет, он ошибся. «Путешествие Бруно» было первой книгой Крафта, хотя тогда Пирс не обращал внимания на такие вещи; книги — это книги, они одного возраста в Стране Книг. Удивился бы он, если бы в том 1952 году какой-нибудь агент Y-подобного времени сказал ему, что он будет связан с Крафтом в жизни и смерти (Крафта), что он повторит путешествия и мысли Крафта? Не так давно его поразило совпадение путей, его и более старого человека, и — во всяком случае, в то время — он нашел в этом подтверждение того, что мир полон чудес: вряд ли таким чудом является его собственная судьба, но, возможно, у него действительно есть судьба, а это уже величайшее чудо. Сейчас он все чаще чувствовал, что едет в вечном автобусе, автобусе жизни Крафта, и никак не может сойти.

«В 1930-м я закрыл свое детство, как книгу, и отплыл в большой мир», так начинались мемуары Крафта; детство так и осталось закрытой книгой, хотя иногда проскакивали намеки и отдельные фразы, слегка приоткрывавшие ее — Пирс не думал, что это случайно. Он рос без отца, один, только со странной незадачливой матерью. Никакой жены, разумеется, но о родственниках он тоже не упоминал; он никогда не писал письма другим писателям, у него не было друзей в мире литературы, или ему было неинтересно рассказывать о них; лучший друг — пес Скотти. Невозможно было сказать, как он пришел к мысли писать книги, почему эти, а не другие, или почему они получились такими. Он подробно рассказывал о том, как росла его эрудиция, и, пожалуй, можно было воспринимать это и как рассказ о его сердце. Пирс — от сострадания, страха или нетерпения — никак не мог прочесть больше двух страниц за раз; возможно из-за нетерпения, потому что причина для сострадания и страха ему не была открыта и не будет открыта: не здесь.