Нет, нет, говорили они властям, спрашивавшим их. Нет, никакой магии, ничего подобного. Обыкновенные театральные трюки, ловкость рук,
Молчать было трудно. Чем больше он писал, говорил и думал, тем больше казался себе человеком, которым был раньше, и тем меньше ослом, которым был сейчас. В первый раз он застыдился своей наготы. Из терпеливого он стал раздражительным, из мягкого — грубым и, наконец, впал в меланхолию, не желал ни думать, ни писать, а в конце концов ни говорить, ни есть.
Что делать? Его товарищи поклялись помочь ему, сделать все, что в их силах, но, казалось, осталась только одна возможность: он должен надеяться на дальнейшую метаморфозу и каким-нибудь образом стать человеком. Как это сделал Луций, Золотой Осел Апулея.
«
«Но я и так в своем естестве, — сказал Осел. — Я осел не метафорический, платонический, каббалистический, не осел переодетый или в сущности; я — самый настоящий осел. И никакая роза не изменит меня; вообще ничто не вернет меня обратно».
«Ах», — сказали актеры, жалевшие его, хотя, если бы он каким-то образом сделался человеком, их доходы уменьшились бы.
«Я не могу повернуть назад на том пифагоровом пути, который выбрал, — сказал он, — и пойти другой дорогой».
«Да, не можешь», — печально сказали его товарищи, потому что и они не могли.
«Хорошо, — сказал Осел, и актеры подняли головы, ибо услышали новую нотку в его голосе, а они умели это делать. — Мы не можем пойти назад. Никто не может. Мы не те, кем были, и не можем знать, кем станем».
«Да», — сказали его спутники.
«Есть только одно место, куда я могу пойти, — после долгого раздумья сказал Осел. — Город мудрых тружеников, в котором метаморфоза не только возможна, но и вероятна».
«Что за город?»
«Я бывал там. Меня призывал к себе император, чтобы посоветоваться. Меня, меня».
«Да», — сказали его спутники. И, казалось, по мере того, как маленький ослик говорил, он вырастал в их глазах, приобретая благородное величие и гордую решительность.
«Мы пойдем, — сказал Осел. — Пойдем вперед, возвращаясь назад. В Прагу».
«Прага! — Они встали, как один, и с веселой решимостью посмотрели друг на друга. Актеры умеют делать и это: за звенящей линией занавеса они не однажды попадали в страшные неприятности, внезапно и убедительно переживая на сцене высокие чувства, громкую финальную реплику. — Орлинобровый Осел! Крылатый Осел, — запели они. — В Прагу! — Они пели и собирались, паковали вещи, навьючивали тюки на спину Осла и загружали их в новый яркий фургон, который тянул его молчаливый кузен мул. Вскоре они уже ехали и дорога развертывалась перед ними, убегая вперед. — За холм, в далекую страну»[345], — пели актеры.
Все дружно подхватили, и даже осел громко затрубил, как знаменитый музыкант-осел из Бремена.
Если обойти
