Эгипет. Том 2 полностью

В тот день, пока весь город веселился, в Исполиновых горах, далеко от поля боя, прошла скромная церемония. Люди в черном сопровождали черный фургон, на котором висели увядшие розы и по которому были разбросаны тонкие сухие лепестки. Внутри фургона находился гроб, очень большой, ибо в нем находилось очень большое тело: Филипп Габелльский, несмотря на обличие человека, прожил не больше среднего возраста осла и, когда смерть приблизилась к нему, стал возвращаться, черта за чертой, к облику простого зверя, каким он был. В конце концов он потерял и речь, так что братья, собравшиеся в хлеву оплакать его, не смогли получить последнего благословения, несмотря на все просьбы.

Они внесли гроб в глубокую холодную пещеру, ничуть не большую, чем его келья в неаполитанском монастыре или камера в Риме, зато сверкавшую десятью тысячами карбункулов, выросших в безмолвной матке земли и покрывших морщинистые стены: много лет назад Ансельм Боэциус де Боодт^[411], охотник за драгоценностями при великом Рудольфе, нашел это место, но не сказал никому, вероятно зная, что однажды появится гость, достойный лежать здесь.

Никто больше не плакал. Братья знают, что смерти нет: ни их друг Филипп, ни маленький осел, в тело которого он облекся, ни великий Бруно, чей дух нашел убежище в этом теле, не умерли; то бесконечно малое, что составляло их сущность, перемещаясь по бесконечной вселенной, создаст другие существа, такие же странные, искренние и удивительные. Он мог только надеяться — нет, он ожидал, — что через много столетий атомы, составлявшие его душу, снова потянутся друг к другу, будут искать друга в бесконечных пространствах и, наконец, где-то в другом месте соединятся в душу, его собственную: соединившись, они узнают, кем они были раньше. Где-то, в другом месте, в этом мире или в другом, или в этом мире, когда он станет другим. Ибо никто не может родиться в одном и том же мире дважды.

В ту ночь в соборе Св. Вацлава пели Te Deum и Non Nobis^[412]; король и королева, одетые не в красное и белое, а в золотое и серебряное, солнце и луна, Аполлон и Кинфия^[413], переставили часы творения на первый час. Во время службы храм наполнился летящими putti^[414], все слышали их голоса и видели их самих: всем было ясно, что это поздравление и одновременно знак Божьего благословения. (На самом деле эти ангелы были беззаботными детьми, летающими где угодно.)

Потом в золотой город призвали членов братства Монады, тех, которые покинули его: мужчин, женщин и других, евреев, итальянцев, немцев, священников, рыцарей, садовников, нищих, воров. Тех, кто знал, как обращаться с ангелами, знал их коварный и строптивый нрав, и кто знал Artes magnæ lucis et umbræ^[415], великое искусство света и тени, даже более великое, чем искусство создания золота, хотя позвали и золотых дел мастеров, а также меняющих облик и ночных странников, дневных лекарей и докторов всех наук: всех тех, кто искал Братьев Розы и Креста, или выдавал себя за одного из них, или верил, что он один из них, или знал, что они должны существовать. Их призвали при помощи мировой стеганографии^[416], которая долго лежала втуне, ожидая невидимую и неслышимую Посланницу с большими крыльями, украшенными павлиньими глазами, облаченную в небо и звезды; она появилась в надлежащий астральный час, неся с собой связку приглашений; она прошла по морю и суше, как прошел и этот Час: и он — или это была она — одновременно трубный зов и трубач, кричали-шептали в каждое ухо именно то слово, которое заставляло сердце поворачивать в нужном направлении: пойти и уложить нужные вещи в потрепанный мешок или в обитый железом сундук или навьючить караван вьючных мулов и двинуться в путь.

И там, в комнате-тетраде, в центре замка, находящегося в центре Золотого Города по имени Адоцентин, разве они не собрались наконец вместе в установленный час установленного дня? Разве они не сбросили наконец старые одежды, которые они носили только для того, чтобы не выделяться среди остальных людей: подбитую мехом судейскую мантию, доспехи и латные рукавицы, шутовской наряд, потертую мантию ученого, пышный наряд шлюхи, цыганские браслеты, ризу и митру? «Брат, — сказали они друг другу. — Брат, — и обнялись, потому что наконец могли это сделать. — Ты, — сказали они и засмеялись или обрадовались. — Я никогда не думал, что увижу здесь тебя». И других тоже, которых они не могли видеть, но могли чувствовать и наслаждаться этим чувством, ибо среди них бродили нежные, дикие или мрачные существа, агенты и представители других сфер, нижних, верхних или далеких; они приходили с благословениями, предупреждениями, дарами или вызовами.