«Да и, вероятно, с утра уже журналисты будут совать свои носы во все щели, надо взвесить всю информацию, чтоб не брякнуть что лишнего. Не хватало ещё скандала международного. А лучше всего передать это дело российской стороне, пусть у них голова болит».
Так он думал, перелистывая протоколы, прекрасно понимая, что судебная машина может долго скрипеть колёсами, определяя, какое ведомство, и какая страна будет заниматься раскрытием этого преступления, но он должен сделать свою часть работы чётко и грамотно.
Опросы свидетелей и персонала отеля по горячим следам дали основания для задержания женщины. Многие видели, как она неоднократно скандалила с мальчиком, иногда даже давала тумака. Некоторые наблюдали её выпивающей в компании арабских мужчин на территории отеля. Пила она сок или алкоголь точно никто не знал. Был ли это один и тот же мужчина, или разные также ни одна душа толком вспомнить не могла, но то, что она запиралась с мужчиной иногда в своём номере, в то время, как её сын плюхался в бассейне, некоторые могли подтвердить под присягой. Но основными свидетелями оказались норвежцы, которые наблюдали инцидент между матерью и сыном буквально за час до убийства. Они, конечно, понятия не имели о чём громко говорили эти двое, так как разговаривали на русском, но по интонациям сделали выводы, что происходила ссора. В общем характеристика подозреваемой вырисовывалась не в лучшем свете.
Мустафа выключил в кабинете свет и запер дверь. К утру он должен привести себя в боевую готовность.
Машина заехала за высокие, металлические ворота и Клавдию завели в тесную, окрашенную серой краской комнату. Две женщины в полицейской форме ловко и быстро обыскивали её, негромко проговаривая свои действия для другой охранницы, которая сидела в углу за столом и составляла список изъятых вещей. Всё происходило как-то буднично и обыденно. Это всё больше и больше напоминало Клавдии театр абсурда, в котором каждый участник этого представления бездарно и без эмоций играл свою только ему понятную роль. Она стояла абсолютно голая в центре комнаты, а пожилая женщина– доктор в белом халате, в тонких резиновых перчатках и две охранницы ощупывали каждый сантиметр её тела, снимали ювелирные украшения, раздвигали ноги, нагибали, заглядывая в ягодицы. С подозреваемой никто не разговаривал, не просил, не извинялся, просто её, как большую куклу бесцеремонно трогали, вертели в разные стороны. И Клавдия так же молча без стеснения и возмущения подчинялась их действиям. У неё забрали сумочку со всем содержимым, документы, украшения, но позволили одеть её же одежду, и после проверки, что не сорвана резьба, отдали бутылку воды, которую сунул ей сердобольный переводчик. Клавдия покорно шла, в сопровождении охраны по мрачным, гулким коридорам, обеими руками прижимая к груди драгоценную пластиковую бутылку. С лязгом и скрипом открывались и закрывались двери. И с каждой закрывшейся дверью за спиной она лишалась какого нибудь чувства– перестала распознавать запахи, её тело стало неметь, она перестала слышать… и когда закрылась последняя дверь в камеру для Клавдии наступила темнота. Ключи в замке ещё громко лязгали, а её тело обмякло и завалилось безвольным тюфяком на грязный пол. Но сознание тоненькой ниточкой пульсировало, стараясь уловить хоть что-то живое в теле, и Клава попыталась выдавить из себя хоть один звук, только одно слово, но получился только хрип. Ей мучительно не хватало воздуха. Женщина задыхалась, но снова и снова силилась кричать, набирая пыльный воздух в лёгкие пока в её тело и душу по капле возвращалось жуткое осознание происходящего. Так Клавдия физически поняла, что пришло горе – у неё нет больше сына! Из горла вырвались крики и превратились в рыдания, а тело корёжило и лихорадило пока не загромыхали тяжёлые запоры. Это оказался тюремный доктор с лицом без единой эмоции и сострадания. Старик вколол успокоительное и удалился. Клава постепенно затихла и впала в беспамятство сна на несколько часов.