– Нужен, – эхом безразлично отозвалась Клавдия и, положив под голову ладошки, прилегла на голый бетонный пол. То ли от съеденного, то ли от духоты у неё закружилась голова, и к горлу подступила тошнота. Татьяна подсунула сложенное, несвежее полотенце, погладила по волосам и понесла мыть грязную тарелку, понимая, что Клавдию сейчас лучше не трогать. И вообще, ею никто не интересовался, казалось все быстро забыли инцидент с ночной истерикой. К ней не обращались, не вступали в беседу, не лезли с задушевными разговорами. Это и понятно– на каком языке с ней общаться и на какие темы? Клава украдкой рассматривала женщин и скоро поняла, что помимо неё и двух, уже знакомых девок из Украины, остальные были египтянками. Они негромко о чём-то разговаривали между собой на одном языке, одинаково одетые– платки на голове и длинные, льняные рубахи. Клава подумала, что им гораздо комфортней в таких платьях, чем ей в узких, уже грязных бриджах и майке. А украинки так вообще разодетые в короткие юбки и блузки с глубоким декольте. Видно, как полиция забрала с улицы за интересные занятия, так и парятся уже несколько дней в том, в чём их доставили. Но такие мелочи девок не волновали, они травили байки, громко смеялись и курили припрятанные бычки с вонючим табаком. Клавдия наблюдала за всем происходящем в этом узком, жарком пространстве и думала о том, что невзирая на жуткие условия у каждого из них есть надежда, которая даёт силы дышать этим спёртым воздухом, есть сухие лепёшки с несъедобной кашей, верить в перемену судьбы и смеяться. Через несколько часов, из узкого оконца над головой снова послышалась пронзительная песня муллы. Мусульманки без суеты потянулись к умывальнику, и окропив лицо и руки водой, вставали на колени, с надеждой глядя в окно, шептали только им известные молитвы, бесконечно роняя тело на пол. Возле Клавдии тихонько присела Татьяна и заговорила вполголоса, как будто продолжала прерванный разговор:
– Представляешь, они искренне считают, что Аллах создал их и их трудности. И в его силах изменить этот мир без труда и решить любую проблему. Сами совершали преступления, убивали, воровали, а стоит только попросить Всевышнего и все трудности будут позади. Интересно, а кто за них сидеть будет?
– Они и будут, – Клава вздохнула. – Только с верой. И не важно, услышит ли он их призывы из этих застенков.
– Услышит. Они считают, что их Бог знает всё явное и скрытое, поэтому Аллах слышит любую молитву и не важно про себя или вслух произнесена, в глубокой шахте или на Луне.
Клава с интересом взглянула на собеседницу. Татьяна поймала на себе взгляд русской.
– Что смотришь? Думаешь, я всегда на панели стояла? Нет, конечно. Я учитель английского языка, в школе работала преподавателем. А вот судьба по-другому распорядилась. Мы живём в небольшом городе в Западной Украине, недалеко от Львова. Вышла замуж, родила двоих детей, мать-старушку из деревни к себе забрала. Вот только мебельную фабрику, на которой работал муж, закрыли. Он отправился в Польшу на заработки… и не вернулся. Вот уже четыре года, как я не видела его. Сначала звонил, даже денежки присылал кое-какие, а потом никаких известий.
– А ты пыталась его искать?
– Нет, – просто сказала Татьяна. – Потому что небольшие деньги раз в два месяца он присылает, значит, жив – здоров, работает. Только я ему уже не нужна с двумя детьми и с больной матерью. Поди пристроился к какой-нибудь панночке и думать про нас не хочет. А я, чтобы всех прокормить, обуть, одеть, лекарства для матери купить, вынуждена куролесить с арабами. На учительскую зарплату вчетвером не проживёшь. Дома думают, что я группы туристов сопровождаю, – женщина закатила глаза. – Как курить то хочется, даже больше, чем кушать.
Они помолчали, прислушиваясь к тихому шелесту непонятных слов, и Клавдия подумала, о чём могут просить эти женщины? Скорее всего о свободе. Что может желать человек, находясь в этих застенках? А может кто-нибудь из них просит смерти за тот грех, который они совершили? Уж лучше свобода в смерти, чем пожизненное заключение в калабуше.
– Я думала, что у мусульман нет женщин преступниц, – глядя на круглые спины, тихо сказала Клава.
– Есть. И у мусульман, и у католиков, и у православных, и у буддистов. В тот момент, когда преступление совершается, никто не думает о Боге и о грехе, только о себе. Это потом прозрение наступает и раскаяние. Вон та, – Татьяна незаметно кивнула на крупную женщину, которая утром ударила Клавдию, чтобы привести в чувство, – она убила своего мужа. Он издевался над ней, а она не выдержала и зарезала его ножом в один прекрасный момент. А вот эта, молодая, сожгла свой дом с тремя детьми, ей их кормить нечем было, потому что муж на стройке погиб, свалился с лесов прямиком на арматуру, как шашлык на шомпол. А вон та бабка хотела аборт сделать, чтобы грех замужней женщины скрыть, а та взяла, да и померла от кровопотери. Здесь у каждой своя история. Как у нас с тобой.
– А откуда ты про них знаешь?