В воскресное утро 14 сентября 2008 года всем собравшимся в том же месте, было объявлено, что сделка состояться не может до тех пор, пока за нее не проголосуют акционеры Barclays.
– Так пусть они проголосуют, черт бы их побрал, – раздались возмущенные голоса.
Подавленный вид Тимоти Гайтнера говорил больше слов. И все же он сказал то, что было на уме у всех:
– В любом случае, им не успеть до понедельника. Через двенадцать часов откроются торги в Азии и начнется паника из–за неспособности Lehman Brothers совершать банковские операции.
– Я больше этого не выдержу, – со вздохом выдавил кто–то из молодых банкиров.
– Бросьте, – вы приехали в Манхэттен на «мерседесе», а не высадились в Нормандии с десантного катера. Придется выдержать, – пристыдил его Ллойд Блэнкфайн, – Лучше послушаем, что нам скажет главный умник.
Главным умником был, конечно же, Хэнк Полсон, разговаривавший в это время по телефону с канцлером казначейства Великобритании, который имел право одобрить сделку, в обход голосования акционеров. Разговор был коротким и без свидетелей. «Они не станут импортировать нашу раковую опухоль», – только и сказал Полсон, поджидавшему в нетерпении Гайтнеру.
У директоров банков отказ англичан вызвал бурю эмоций. Дело было даже не в загубленных бессонных выходных. Ситуация, действительно, была напряженной, и для ее разрешения от них требовались значительные усилия и даже жертвы, но как можно было начинать переговоры и довести сделку почти до конца, не заручившись одобрением своего правительства, этого они понять не могли. Что делать теперь? Все шансы спасти Lehman Brothers были исчерпаны. Или нет. Один шанс оставался… Выдержав устремленные на него взгляды, Полсон сказал:
– Мне что, на лбу написать: «Я не даю денег!» … Они должны подать на банкротство…
Молчание повисло тяжелым облаком над головами всех присутствующих. В чем же винить английское правительство, если собственное правительство не может или не хочет спасать такой банк, как Lehman. И тут все вспомнили Дика Фолда. Должен же и он, в конце концов, узнать, чем закончились переговоры.
Барт Макдейд принес плохую весть в небоскреб на Таймс–сквер. Луч надежды, освещавший углы офиса на тридцать первом этаже еще день назад, погас с закатом воскресного солнца.
– Я не могу в это поверить, – только и сказал ошеломленный Фолд.
А кто бы в такое поверил? Срочно собранный на экстренное совещание совет директоров банка тоже не мог в это поверить. Еще утром они получали обнадеживающие новости о сделке с англичанами, и вдруг, такой провал к концу дня. Но, так или иначе, пришло время уже руководству Lehman Brothers решать судьбу своего банка. Вернее, так думали десять человек, собравшиеся поздно вечером в офисе Дика Фолда на Таймс–сквер. Вряд ли они имели представление о том, что происходило в это же самое время в здании ФРБ Нью–Йорка на Либерти–стрит.
А именно там шел последний бой за достойный уход Lehman, и вел его Харви Миллер – ветеран всех финансовых войн на Уолл–стрит, через руки которого прошли десятки дел о банкротстве всевозможных компаний, но ни одна из них не могла сравниться с Lehman Brothers.
Главные игроки не присутствовали на этой встрече, видимо, решив, что она не заслуживает их внимания, к тому же Полсон смертельно устал. Сказалось безумное напряжение последних двух суток. До полуночи оставалось четыре часа, и за это время Миллер и его помощники должны были успеть оформить банкротство банка. И тут, неожиданно для всех, старик Миллер уперся.
– А почему, собственно, я должен это делать именно сейчас? Еще в среду мы были уверены в том, что Lehman выживет, а сегодня вы даете мне пару часов на то, чтобы похоронить такого гиганта. Вы, вообще, понимаете, что начнется в понедельник на фондовом рынке, когда будет объявлено о его банкротстве? – строго вопрошал он статистов, передавших ему волю «главных». – Lehman входит в группу основных брокеров мира. Что будет с другими, если мы дадим ему утонуть? Даже, если у сотни хедж–фондов есть брокерские счета в Lehman, и на каждом, скажем, по пятьсот миллионов долларов, а это кажется мне суммой минимальной, предстоит распродажа акций на пятьдесят миллиардов. Вы представляете такую распродажу? Хотите получить Армагеддон? Милости прошу, но только не моими руками.
