Дому Бродского в Саут–Хедли повезло меньше: на сохранение места, где жил нобелевский лауреат, у колледжа Маунт–Холиок денег не нашлось. Помещение нужно было освободить к началу следующего учебного года. В свою последнюю поездку в Саут–Хедли Маша взяла меня. Не знаю зачем. Может, ей понадобился молчаливый спутник. Уже начинало смеркаться, когда мы подъехали к дому на Вудбридж–авеню. В полутемной прихожей нас встретило одинокое зеркало. Почему–то сразу вспомнилось:
У нежилого дома свой запах сырости и заброшенности. В том доме было еще и холодно. Не раздеваясь, мы прошли на кухню. Здесь все было наполнено особым смыслом для Маши, для меня же это было сродни посещению кладбища. Отстранясь, я следила за ее торопливыми хлопотами: открыванием каких–то шкафчиков и ящичков, подниманием ложечек, рассыпавшихся по полу. Поставить чайник не удалось: в доме не оказалось спичек. В их поиске мы торопливо и бестолково объездили ближайшие магазинчики. Наконец они нашлись в довольно отдаленном супермаркете. Чаепитие было скорее символическим, никто из нас не выпил и половины чашки. Прощаясь с домом, я еще раз прошла через полутемные комнаты. Скользящий луч от фар проезжающей машины вырвал из темноты гостиной какое–то подобие дивана, покрытого знакомым узором красно–желто–синих треугольничков. Память тут же вернула мне воспоминание о тщательно заштопанном разноцветном двойнике, много лет покоящемся на диване в квартире Маши в Покипси. И уже недавно, увидев знакомые треугольнички на фотографии вещей, переданных Марией в музей Бродского50, я обрадовалась так, словно получила зашифрованное послание, значение которого было известно только мне.
– Masha was desperately in love with Joseph51.
Я с удивлением смотрю на свою собеседницу. С чего это она взяла?
Анжела, так ее зовут, – одна из Машиных приятельниц–итальянок. Кажется, профессор кинематографии, если такие бывают. Дружила и с Бродскими. Мы встретились вскоре после смерти Маши в одном из кафе неподалеку от Мортон–стрит. После обмена любезными формальностями разговор принимает неожиданный оборот.
– И вообще, – легкая гримаска появляется на лице Анжелы, – я не понимаю, чего они с ним возились, как с каким–то гением.
Не получив моего ответа, тут же добавляет:
– Нет, я, конечно, очень любила Джозефа…
– Милая Анжела, он и был гением, – говорю я, стараясь заглушить легкое раздражение. И, встретив ее недоверчивый взгляд, добавляю:
– Ну, скажем, как Антониони…
Неореализм был мерилом совершенства для Анжелы. Она много знала об итальянском кино, но, похоже, поэзией не интересовалась. Сценарии наших воспоминаний о Маше заметно отличались. Тонкий ледок суждений и оценок грозил надломиться, потопив в холодных водах непонимания наш светский диалог. Вовремя почувствовав опасность, моя собеседница переводит разговор на другие темы. Через пару часов мы расстаемся довольно дружески, зная, что никогда больше не встретимся, но фраза, оброненная Анжелой, не дает мне покоя. В ней какая–то тревожащая меня неточность. Зачем–то снова бреду на Мортон–стрит, благо это недалеко. Постояв у светофора, на почти безлюдной улице, прослеживаю смену всех его цветов. Кто этот витязь–карьерист? Святослав–Святополк?.. Впереди – река. То ли Гудзон–Нева, то ли Стикс52. Что он имел в виду? Мне не разгадать. За темными окнами заветного дома жизни незнакомых людей. Конечно, для Маши переезд семьи Бродского был большим ударом.
Память с легкостью перемещает меня в Бруклин–Хайтс.
Январский вечер. Открывает сам хозяин. Кроме нас с Машей в гостях Виктория Швейцер53 с взрослой дочкой. Нюшке54 нездоровится. Наверное, режутся зубы. Дитя в подвязанном как–то по–русски платочке хнычет. Разговор кружит вокруг предстоящего отъезда в Саут–Хедли, преимуществ японской кухни перед китайской и каких–то литературных сплетен. Вдруг замечаю, что Маша уже давно не принимает в нем участия. Сидя немного в стороне с Нюшкой на коленях, она потихоньку читает ей какую–то книжку. «Вот так всегда, – смеюсь я, – заговаривает ребенку зубы». Притихшую девочку уносят спать. Разговор продолжается. Как там было? Там все было заполнено покоем и любовью. Прогноз врачей не скрывали, все прекрасно знали, что остановка сердца может произойти в любой момент, и все выглядело так, как будто этому никто не придавал значения. Почему–то вспомнилась дочь Виктории Швейцер, выпрашивающая автограф к только что вышедшей книге «On Grief and Reason»55.
– Но у меня осталась только одна, я тебе потом подпишу и пришлю.
Девушка настаивает. То ли предчувствует, то ли знает, что «потом» уже не будет. Бродский сдается и подписывает книгу.
Время пролетает.
