И этого человека я увидела, но не в университете, а на небольшой трибунке в зальчике графини Юсуповой, а вернее, в Центральном лектории на Литейном, где оказалась среди нескольких старушек, пришедших послушать лекцию о Геродоте. В профессоре не было ничего злодейского: серый костюм, галстук, подтянутая моложавость, поблескивание очков в модной по тем временам оправе, сознание собственной значительности. Сочетание самодовольства с заурядностью породило скучноватую лекцию, слегка присыпанную цитатами из основоположников марксизма–ленинизма. «Не поцеловала его муза», – вспомнились давно сказанные Андреевым слова, впрочем, не о лекторе, а об Аристотеле. Представить Эдуарда Давидовича желающим кому–либо смерти мне было трудно, и я усердно отгоняла мысль о сестрах зависти и злобе с их одинаковыми приметами. Наверное, какие–то идеи диссертации Андреева подрывали его профессорское реноме настолько, что он решил не допустить ее защиты любой ценой. Некоторые подробности этого решения мне стали известны через много лет. И если диссертация Андреева была покушением на профессорскую репутацию Фролова, то ночной звонок Ирины Алексеевны был скорее покушением на его всепобеждающее самодовольство, покушением, изначально обреченным на провал. И все же в самом этом действии была отчаянная решимость отважного воробушка.
Они оба были способны на отчаянную решимость.
«Это мы в Благовещенске… Какой же это год? Кажется, сразу после рождения Юрки…»
Маленькая желтая фотография из семейного альбома. Молодая пара. У нее почему–то лопатка на плече. Дань любви скорее к археологии, чем к огородничеству. В Благовещенске была его первая работа в тамошнем пединституте.
Это я узнала уже из некролога. Из ее воспоминаний узнаю другое: там же, в богом забытом Благовещенске, он написал письмо Сталину. Да, прямо так: «Москва, Кремль, тов. Сталину от Андреева В. Н.». Исписал целую школьную тетрадку мыслями об искажении марксистских идей на практике. По пунктам. Представляю строчки его ровного, отчетливого почерка. Легкий нажим вставочки.
– А вы?
– Что я? Я – на колени. Юрке еще года не было. Он – ни в какую. Так решил. Что мне оставалось делать? Приготовила вещи в мешочке. У нас у всех были заготовлены такие мешочки. Вешали на гвоздике перед дверью в комнату. Если мешочек на месте – все в порядке. Наш провисел долго. Я его потом сняла.
Если сыну не было года, значит, где–то начало пятьдесят третьего. Благая весть скоро дойдет и до Благовещенска. Ирина Алексеевна думает иначе.
– Скорее всего, кто–то нас на почте пожалел, там ведь все друг друга знали, и письмо не отправил.
