Эхо наших жизней полностью

– «Практива», – повторяю я, пытаясь усмирить свое взволнованное сердце, которое стучит кровью в барабанных перепонках.

– Думаю, он имел в виду «практика», – говорит мама.

– Или «проактивность»?

– Да какая разница.

– Выглядит страшно. И еще, Альберт Смит? Кто подписывает хейтерские письма?

– Кто знает, настоящее ли это имя? Этот парень уже неделю присылает мне на почту подобную чушь, – говорит она. – На данный момент я получила семь писем.

– Значит, теперь ты получаешь письма ненависти, – говорю я. – С угрозами. С ошибками и капсом. Замечательно.

– Это идет в комплекте с моей деятельностью, – говорит мама, возвращая телефон в сумочку. – Ты же читала комментарии к постам.

– Я старалась избегать этих постов.

– Ну, хейтеры существуют всегда.

Мое сердце все еще стучит, и мне это ненавистно. Как бы я хотела телепортироваться домой в одно мгновение. Если хейтеры везде, то они могут быть и здесь. Это могут быть те парни в бейсболках, которые вместе смотрят видео на телефоне. Это может быть человек с накладной бородой и в тапочках, который смотрит в пустоту, жуя пеперони. Хейтеры, психопаты, убийцы. Они проходят мимо нас и не дают никаких подсказок в нужное время. В этом мире никогда не бывает безопасно.

Пицца в моем животе напоминает о себе тошнотой.

Мама убирает наши тарелки. Поправляет волосы. Достает шарф, завязывает двойной узел.

– Ты стараешься избегать постов, – говорит она, когда мы встаем.

– Так и есть, – отвечаю я, когда мы выходим из пиццерии, и ноябрьская прохлада встречает нас на ветреной улице.

– Даже тех, которыми я делюсь? Даже тех, что касаются МЗБО и нашей работы?

– Мама, – говорю я. – Тебе это все кажется продуктивным, и это замечательно. Но как только я просто открываю эти статьи и задумываюсь обо всех этих вещах, то чувствую, что тону.

– Тогда как же ты обратишь на это внимание? Что ты делаешь, чтобы обезопасить мир? – В ее тоне нет вызова. Скорее любопытство. Но ее вопрос все равно звучит для меня как вызов, который я не могу принять. – И чем же ты тогда отличаешься от Джой и ее салфеток?

Джой и ее салфетки. Джой и ее шутки. Я и мои журналы. Я и мои рекламные тексты. По дороге домой я молчу в машине, впитывая мамину праведность, уязвляясь своей бесполезностью, пытаясь не обращать внимания на свое глупое лицо в отражении и смотреть сквозь стекло на мир. Но лицо снова отвлекает.

Оказывается, мы с Майклом живем довольно близко. В нормальном мире я бы как-нибудь пригласила его к себе домой, но нормальный мир перестал существовать несколько месяцев назад. Сейчас я даже не думаю о том, чтобы его позвать. Во-первых, дома будет моя сестра, потому что она теперь там всегда, – что, если она узнает его, соединит точки и поймет, что я общаюсь с братом террориста? (Мама сказала, что МЗБО хочет «сместить нарратив» и называть массовых стрелков «террористами».) А представьте наоборот: Майкл придет, соединит все точки и поймет, что мои сестра и мама были там во время стрельбы, – как он будет ошеломлен и ошарашен, если узнает, что именно эта извращенная связь привела меня к нему в первую очередь?

Итак, когда мы встречаемся в первый раз после месяца переписки, то идем в местечко около станции ССЗЗ, где делают тако. Это крошечное помещение с разноцветными флагами, украшающими его снаружи. Пахнет довольно вкусно, но я замечаю, что в меню пугающе часто упоминается «текстурированный соевый белок», а сыра нет вовсе. Я несколько раз перелистываю меню, прежде чем до меня доходит.

– Майкл, – говорю я. – Кажется, это веганское место.

– Ага, тут круто. Я веган – все нормально?

– Конечно.

Веганская мексиканская еда никогда не бывает нормальной, но я не собираюсь спорить. Я заказываю пару такито, а потом он говорит кассиру: «Мы вместе», заказывает тамале и расплачивается за нашу еду.

«Мы вместе? – думаю я, прикусывая губу. – О нет».

Мы садимся за столик.

– Я подумал, что раз уж я собираюсь разочаровать тебя веганской мексиканской едой, то могу и заплатить за нее, – говорит он.

– Я выгляжу настолько разочарованной?

– Выражение лица Бетти стоит тысячи слов.

Я гримасничаю и улыбаюсь:

– Прости.

– Забей.

Теперь я, по крайней мере, чувствую облегчение, что он заплатил за мою еду не потому, что это свидание. Потому что это совершенно точно не свидание.

– Так… и почему ты веган? – спрашиваю я.

– Неизбежный вопрос, – говорит он, кладя бумажник на стол, который так сильно обклеен скотчем, что я даже не могу определить, что за ткань под ним. – Ну… во‐первых, конечно, «отвратительно и жестоко есть животных, выращенных на фабриках».

– Ну да, – соглашаюсь я, потому что, в общем-то, он прав.