Три трупа, один немец корчился на земле, зажимая руками живот, и еще один с окровавленным плечом отползал. Буторин не выстрелил, думая о том, как взять этого немца, как его перевязать и довести до своих, чтобы допросить. Сам он немецкого не знал, и допрашивать фашиста бесполезно. Но тут откуда-то сбоку раздался выстрел, и раненый немец опрокинулся на спину, а из его рта ручьем потекла кровь. Виктор сразу отшатнулся к скале, выставив автомат.
Кто стрелял, почему? Друг? Откуда здесь друг, а если не друг, а скорее враг, который застрелил раненого, чтобы тот не попал в руки врага. Если друг, то почему не выбегает с радостным лицом? Что за чертовщина? Буторин разозлился. Чудом удалось спастись в дурацкой опасной ситуации и снова оказаться в еще более непонятной и еще более дурацкой ситуации. Он собрался крикнуть, чтобы тот, кто застрелил раненого, выходил и не боялся, но тут взгляд скользнул по морю, и Буторин замер с вытаращенными глазами. У самого входа в бухту стояла подлодка в полупогруженном состоянии. Даже без бинокля на расстоянии каких-то пятисот-шестисот метров он видел, что на рубке субмарины поворачивается ствол крупнокалиберного пулемета. Поворачивается в сторону берега. Сколько уже лодка стоит здесь, когда она всплыла или вошла только что? Они на подлодке поняли, что их моряки на берегу все перебиты? Наверняка в бинокль все видно! И сейчас Буторин будет отличной мишенью на открытом берегу. И тот, кто застрелил раненого, тоже отличная мишень.
Виктор бросился на камни в самый последний момент, когда пулеметная очередь прошла над его головой по каменной стене. С визгом рикошетили пули, на голову летели острые осколки камня и пыль. Вскочив, Буторин что есть сил бросился влево, перекатился, намереваясь следующим броском добраться до каменной гряды, которая его хоть как-то укроет от пуль. Но в этот момент очередь прошла как раз левее него, точно там, куда он только хотел перекатиться. В лицо полетели осколки, Буторин невольно отпрянул и откатился в сторону. Он чувствовал себя мишенью в тире. Сейчас пулеметчик пристреляется и тогда… Грохот очередей раздался рядом справа. Совсем рядом, но Буторин не видел того, кто стрелял по лодке с берега, и его позиции. А там, у самого борта подводной лодки, по воде пробежали большие фонтанчики.
Пулеметную дуэль Виктор видел вот так близко впервые. Два крупнокалиберных пулемета: один на рубке подводной лодки в пятистах метрах от берега, второй на берегу, где-то среди камней. Но теперь пулемет с лодки оставил в покое Буторина и сосредоточил свой огонь на другом противнике. Очередь, еще очередь с лодки, и в ответ начал бить длинными очередями пулемет из скал. Снова запрыгали по воде фонтанчики, Буторин мысленно крикнул неизвестному пулеметчику, чтобы тот взял выше, сместил прицел. Но лодка уже пошла прочь из бухты. Еще несколько минут, и она исчезла, а вдали послышались характерные «вздохи» и плеск: немецкая субмарина стала погружаться.
Буторин поднялся, держа наготове автомат, хотя в магазине осталось всего несколько патронов. Он хотел крикнуть, позвать того, кто там за уступом скалы сейчас вел бой с немецкой подлодкой. Но на берегу стояла тишина, нарушаемая только шелестом прибрежной волны. Неужели… Буторин нахмурился и поспешно двинулся вперед. За уступом оказалась довольно вместительная пещера. И, судя по всему, недавно основательно расширенная и расчищенная. У самого края на выходе стоял крупнокалиберный пулемет на треноге, а возле него на патронном ящике сидела молодая женщина в брезентовой рыбацкой куртке, башмаках и высоких полосатых шерстяных норвежских гетрах.
– Витя! Ты… – голос женщины, громкий и резкий, вдруг стал совсем тихим. Она жалобно улыбнулась и добавила: – А меня ноги совсем не держат.
На ухабах и на камнях расшатанный кузов полуторки стонал и скрипел. Двигатель завывал, но Тимофеевна только белозубо улыбалась и подмигивала.
– Ничего, Боря, не боись. Моя таратайка всю тундру обегала. Выдюжит!
Коган усмехался, старясь одновременно держаться руками за приборную панель и не выронить автомат. Эта немолодая полная женщина с увесистой грудью ловко управлялась с баранкой своего грузовичка. Ни старенькая промасленная фуфайка, ни платок, который то и дело сбивался на ее голове, ни кирзовые сапоги на два размера больше ее ноги – ничто ее не смущало, не омрачало ее лица. Улыбчивая, задорная, она как будто любила весь мир. Но только Борис прекрасно знал, что все это видимость, что не показывает женщина того, что у нее внутри. А у нее полгода назад погиб на фронте муж. Двое детей на ее руках, причем младшая не ходит, какие-то проблемы с ножками у девочки. А тут еще сестра умерла от тифа, и свалился на плечи Тимофевны еще и пятилетний племянник.
«Эх, бабы, бабоньки, – думал Коган, глядя на каменистую зеленую тундру, расстилавшуюся перед ним. – Во все века вы тянули на себе дом и тыл семьи, пока мужики воевали, обороняли землю русскую от врага. И ведь вытягивали, справлялись. Нет на свете никого сильнее русской бабы».
