Обычные кирзовые сапоги, брюки и свитера домашней вязки, телогрейки. Один носил вязаную шерстяную шапочку, у второго на голове красовалась обычная шапка-ушанка с кожаным верхом. Но смущало другое. И даже не немецкие автоматы в руках этих людей. Слишком уж эти двое тщательно выбриты. Даже капитан НКВД выглядит в этом смысле не так опрятно. Держатся эти люди настороженно, это понятно, а вот походка у обоих морская, они шире, чем сухопутные жители, расставляют ноги, привычные к качке. А еще они все время молчали: и когда Литвяк кинулся к столу участкового просматривать бумаги, проверять ящики и даже когда он попытался включить рацию.
– Ну что, господин Белецкий? – уполномоченный НКВД наконец обратился к арестованному.
Литвяк ленивой походкой прошел через комнату к решетке. Он остановился, и Белецкий уловил, что уполномоченный прислушивается. Он постоял перед решеткой, покачиваясь с пяток на носки и разглядывая арестованного так, будто видел впервые так близко. Белецкий ждал. Сейчас что-то решалось. И ему не нравится Литвяк, и еще больше не нравились эти двое, стоявшие как статуи посреди комнаты. Не нравилась недавняя стрельба в беззащитном мирном поселке.
– Я предлагаю вернуться к нашему последнему разговору, – снова заговорил Литвяк. – Выхода у вас два: либо вы соглашаетесь отдать мне ваши семейные побрякушки, и я отпираю эту дверь, либо вы продолжаете валять ваньку, и тогда я просто пристрелю вас. И будете вы там лежать и пухнуть, пока сюда кто-нибудь не придет и не захочет вас похоронить. Думаю, это будет какой-то отряд НКВД. И вас просто закопают в яме с порядковым номером. Ни жена не будет знать, где и как вы умерли и где похоронены, да и никто другой. Потому что до вас никому уже нет дела. Ну, выкупите свою никчемную жизнь? Говорите «да», и я гарантирую, что отпущу вас на все четыре стороны, как только вы мне передадите из рук в руки ваши сокровища.
Как же порой бывает неприятно на душе от того, что ты не ошибся в человеке. Приятно, когда он открывается тебе со своей лучшей стороны, неожиданно. Это приятно. Но когда ты до последнего не хочешь верить в то, что человек подонок, и все же оказываешься прав, то верить уже ни во что не хочется. Ни во что и никому! И опять вернулась в голову недавняя мысль. Но ты не веришь, тебе плевать, а люди как же? Как же окружающие, как народ, о котором ты на каждом углу и в офицерском собрании распинался? Может быть, хватит думать о себе и только о себе?
– Вы правы, – тихо ответил Белецкий. – До меня нет никому никакого дела. А вы, значит, такой благородный, что отпустите меня, когда я выполню ваше условие?
– Понимаю ваши сомнения, – нехорошо ухмыльнулся капитан. – Так сказать, зачем отпускать живого свидетеля? Не переживайте и обратитесь к логике. Ну, на кой черт мне о вас руки марать, если я не собираюсь здесь оставаться и не вернусь сюда! Мы больше никогда с вами не встретимся. А вы, вы же дружите с местными рыбаками? Ну, вот кто-то когда-то, может, и сжалится и переправит вас в Скандинавию. Согласитесь, это ведь шанс воссоединиться со своей семьей и встретить свой последний час в постели в окружении семьи, а не в яме с номерочком!
Взгляд Литвяка был красноречивым и откровенным. Взгляд подонка всюду одинаков, в любой точке земного шара. И он смотрит оценивающе, подозрительно. И согласиться сразу – значит усилить недоверие к себе. Сразу соглашаются сильные, решительные люди. А Белецкому хотелось, чтобы Литвяк видел в нем растоптанного жизнью, раздавленного обстоятельствами человека, слизняка под ногами. Оторвавшись от решетки, Сергей Иннокентьевич, шаркая ногами, вернулся к своей лежанке, остановился, стиснув голову руками. Он постоял, ссутулившись, опустив голову, потом тихо застонал.
– Ну? – сурово прикрикнул Литвяк.
– Я согласен, – отозвался слабым голосом Белецкий.
– Плохо слышу? – еще повысил голос капитан.
– Согласен, – уронив руки, ответил Белецкий и повернулся, глядя пустыми глазами на капитана.
Замок щелкнул. Литвяк, продолжая победно ухмыляться, стал снимать замок с решетки. Двое помощников уполномоченного оживились, приготовив оружие и наведя его на Белецкого. Они тихо обменялись несколькими словами, и бывший моряк уловил сказанное на немецком слово «gut». Теперь все становилось на свои места. Понятно, куда исчез Литвяк, когда участковый и Шелестов ломали голову, что делать с бандой, которая вот-вот нападет на поселок, теперь понятно, откуда здесь немцы, и понятно, зачем Литвяку срочно нужны фамильные драгоценности Белецких. Скрыться с ними в стане врага. Предатель. Плевать на большевиков, но то, что этот человек предал Родину, свой народ, это было низко!
– Ну, где ваши сокровища? – осведомился Литвяк, перестав ухмыляться. – Предупреждаю, что юлить я вам не позволю и мотать меня по тундре тоже. Называете место, мы едем туда, вы передаете мне драгоценности – и на этом расстаемся. Итак?
– Нужно ехать. Индигская губа…
– Место! Конкретно! – прикрикнул Литвяк.
