– А потом мы поедем ко мне на родину, – говорил Виктор, размеренно шагая и стараясь тащить волокушу, на которой лежала Мэрит, без рывков, ровно и объезжать камни. – Ты узнаешь, что такое русская деревня. Лето, вечер. Ты стоишь у забора и смотришь на закат, тишина невероятная, какая-то ласковая и очень спокойная. И в этой тишине ты вдруг улавливаешь звуки приближающегося с лугов стада коров: мерный топот копыт, позвякивания колокольчиков на некоторых животных. А потом они появляются в переулке и сами разбредаются по своим дворам. Представляешь? Коровы знают и помнят каждая свой двор, и каждая корова сама идет к калитке. А навстречу стаду все равно выходят жители деревни. Это как традиция такая – встречать стадо. Иногда это старушки и женщины в накинутых на плечи платках, но чаще это девочки-подростки, которые уже в этом возрасте помогают своим матерям. В деревне вообще взрослеют рано. В каждом доме хозяйство, и с раннего возраста дети привыкают помогать родителям. На огороде, в поле, во дворе.
– Ты так красиво рассказываешь, – подала голос Мэрит. – Витя, ты устал, наверное? Передохни! Ты тащишь меня уже несколько часов.
Буторин остановился, с шумом выдохнул и сбросил с груди ремень от волокуши. Пошевелил уставшими плечами и, окинув окрестности взглядом, подошел к Мэрит и опустился рядом с ней на колени. Волокушу он умудрился сделать удобную и надежную. Она не развалилась, лежать на ней было удобно, и, что самое главное, она была не очень тяжелой. Девушка протянула руки к Виктору, и он наклонился над ней.
– Что, моя девочка?
Но Мэрит не дала ему договорить, мягко коснувшись его губ своими горячими от жара губами. Прикасаясь пальцами к ее щеке, Буторин стал пылко целовать девушку, пока до него не дошло, что постанывает она не от страсти, а от боли в раненой ноге. И тогда он смутился, как мальчишка, обнял свою любимую, мягко прижимая к себе и поглаживая по волосам.
– Все будет хорошо, моя девочка, – шептал он, – все пройдет и забудется.
– Я знаю, милый мой, – ответила Мэрит, – я все знаю. Я не знаю только, как тебе помочь!
– Просто лежи, – засмеялся Буторин, поднимаясь. – Просто живи! Просто будь моей! И этого будет достаточно, чтобы я мчал тебя, как олень!
Виктор снова взялся за ремень и тут же спохватился. Ведь он в порыве радости и правда едва не «рванул» с места. Накинув ремень на грудь, он, оглядываясь на волокушу, потянул ее и стал постепенно набирать скорость. Они останавливались еще дважды. Виктор кормил Мэрит холодным мясом, ел сам и поил девушку теплым чаем. Фляжку, чтобы она не совсем остыла, он держал под одеждой на своем теле. Трудно было ориентироваться во времени суток, и когда ноги совсем перестали держать Буторина, он посмотрел на часы. Ну да, он по забывчивости ведь ждал, что наступит вечер и станет темнеть. Времени было уж 23 часа по местному времени, но солнце не садилось.
Он подтащил волокушу поближе к груде камней, которые природа навалила в этом месте или выдавила их из себя вечная мерзлота. Найдя сторону, где ветерок не задувал, он снова напоил Мэрит чаем и улегся с ней рядом, обняв девушку, чтобы согревать ее и согреваться самому. Виктор понимал, что если не отдохнуть, то он не дойдет. Он может уснуть на ходу и упасть, он может навредить Мэрит, если не заметит препятствия. Да и вообще, какую он может оказать девушке помощь и защитить ее, если еле держится на ногах.
Проснулся Буторин от холода. Он начал замерзать, сказывалось то, что у него была мокрая от пота спина, и теперь озноб забирался внутрь и под одежду, и в самое сердце. Мэрит, наоборот, пригревшись, спала тихо и мирно, прижавшись к своему спасителю. Наверное, измучившись, она уснула, несмотря на боль в раненой ноге. Осторожно вытащив руку из-под головы девушки, Буторин встал и начал делать разогревающие упражнения. Потом немного побегал вокруг и понял, что делает это зря. Ноги за вчерашний день устали так, что совсем не слушались. Добавлять им нагрузки не следовало.
Отдышавшись, оперативник уселся возле девушки и снова прикрыл глаза. «Итак, мясо кончается, а охотиться в тундре не на кого. Будь ружье, можно было бы подкараулить какую-нибудь дичь, но для этого пришлось бы полежать в засаде чуть ли не сутки. С ружьем, заряженным дробью, это еще имело бы смысл, но с пистолетом «ТТ» или автоматом «ППС» безнадежно. Если только подстрелить оленя, песца или зайца, который сидел бы, подпустив охотника на расстояние метров 20–30. А ведь все расстояния здесь условны. Сколько мне тащить волокушу при условии, что я правильно выдерживаю направление? До стойбища, откуда мы выехали с Игнеем, километров двести. Это при условии, что я прошел уже около тридцати. А до поселка? До поселка ближе, километров сто. Это еще три таких перехода, как вчера? Преодолеть их без еды сомнительно».
