Хотя уже вечерело и на сизом небе на большой скорости проплывали неуклюжие чернеющие облака с разорванными краями, Григоричу не было холодно. Занимаясь монотонной работой, он взбадривался, и в голове рождались идеи нового сценария о любви парня и девушки, меж которых был вбит болезненный клин — собака. И хотя история была о подростках, своего главного героя Григорич ассоциировал с собой. Раз излюбленной фишкой его продвинутой режиссерши является достоверность переживаний, то он надеялся, что уж свои собственные чувства он сумеет описать правдиво. Имя героя пришло само собой: Гоша. Было в этом имени что-то простоватое, добродушное и очень наивное. Герой явно не красавец, можно сказать, неотесанный чурбан деревенского типа, косолап, с легким косоглазием и глуповатой улыбкой на лице. А героиню — прекрасную длинноволосую кокетку можно было бы назвать….
— Кариной! — сказала Ева.
Увлекшись описанием персонажей, Григорич и не заметил, как стал говорить вслух и тотчас заинтересовал девушку.
— Пусть ее зовут Кариной, не возражаешь? — спросила она, поддерживая Григорича под локоть.
Он не возражал и Ева продолжила:
— Обожаю это имя — есть в нем нечто восточно-таинственное и жгуче-сексуальное. Девушку с таким именем все любят, она всегда звезда и изюминка в любом обществе. Никогда не слащава, от нее пахнет перчиком и лавандой. С ней все хотят подружиться, она это понимает, но зная себе цену, выбирает только достойного. Очень осторожна в выборе, но уж если выбрала, лучше ей не сопротивляться — все равно добьется своего. Я уже слышу ее шаги. А ты?
Бархатный тембр голоса Евы перешел на взволнованный шепот, девушка широко раскрыла глаза, и на какой-то миг Григоричу стало не по себе — ему почудилось, что в глазах Евы вспыхнули огоньки. В следующую секунду режиссерша вновь заговорила в полный голос:
— Гоша с Кариной учатся в одном институте он — невзрачный незаметный чурбан, давно ухлестывает за первой красоткой курса. Нелепые попытки Гоши пригласить Карину то в кино, то на рыбалку, вызывают бури смеха окружающих и в общем, красотка не воспринимает Гошу всерьез, пока….
— Пока что? — заинтересовался Григорич.
— Кто из нас сценарист? — с упреком в голосе воскликнула девица, опасно дирижируя тесаком.
Ева проверила ножками пузатые бока лодки, затем присела и попрыгала. Одобрительно кивнув, она тотчас приказала толкать лодку в воду.
В густеющих сумерках позднего вечера, когда резкие краски дня уже успели смириться перед приближающейся ночной стихией и стали расплываться, а дремучий лес провалился в такую глухую тишь, какой никогда не бывает днем, на середине озера в безмоторной резиновой лодке на банках друг напротив друга сидели Григорич с Евой. Сидели и прислушивались к тишине — странной весьма, какая обычно бывает перед очень страшной бурей. С задумчивым выражением на лице Ева, чьи контуры тоже слегка размывались в полумраке, деликатно скрывающим недостатки ее фигурки, томно вздыхала и бросала мимолетные и крайне недвусмысленные взгляды на мужчину, который упорно возился с непослушными веслами.
На лице Григорича, который делал неоднократные попытки уложить весла на борта лодки и иногда поеживался от налетающих порывов свежего ветерка, отпечаталась задумчивость иного рода, нежели у Евы. Сейчас, когда цель путешествия была почти достигнута, и можно было слегка расслабиться, созерцая сказочную водную гладь, в голову лезли неприятные воспоминания о резком разговоре Григорича с Ритой. После того как прошло уже время, стихли волны бесконтрольного гнева и улеглось накопившееся раздражение, Григоричу стало неимоверно стыдно от того, что он очень сильно и незаслуженно обидел жену, — впрочем обида всегда бывает незаслуженной, — от чего у него резко защемило в груди, из которой непроизвольно донесся протяжный глухой стон. Понимая, что находится не один, он все же в виде самобичевания треснул себя по щеке, как если бы это сделала Рита, и поделом. Но уже минуты три как наблюдавшая мужчину Ева по-своему расценила и его молчание, и глубокие стоны, и этот странный шлепок, в воображении девушки якобы отгоняющий нарастающее возбуждение от выпуклых прелестей юной красотки. Подчеркивая изгибы своих бедер, Ева слегка сдвинула ножки влево и оттопырила попу, и затем наигранно спросила мягким голосом:
— Что с тобой, милый?
— Да комары проклятущие, — нашелся Григорич и усмехнулся. — Нигде от них не скрыться.
