Я тщательно выбрала наряд для предстоящего мероприятия. Я оденусь просто и скромно, а рыжие волосы, которые до сих пор были моей гордостью, аккуратно спрячу под чепец. Но самым важным вопросом было, какие слова я скажу. И в какой обстановке я их скажу. Она наверняка примет меня во время большой публичной церемонии, как делала со всеми, кого намеревалась официально признать. В присутственном зале, перед всем двором. Но что будет после? Она пригласит меня на ужин? Или усадит рядом с собой на музыкальном представлении, где мы с ней сможем поговорить без посторонних ушей?
Так что я ей скажу? Следует ли мне вернуться назад, в далекие годы нашей юности, когда мы обе были протестантками, которым грозила опасность? Когда-то мы дружили; я во всем брала с нее пример, восхищалась ею, моей старшей кузиной; хотела быть на нее похожей. Она всегда казалась такой уверенной в себе, такой рассудительной, такой сдержанной. Я никогда не видела, чтобы она допустила ошибку, сделала неверный шаг, будь то в игре или в речи. Потом, уже став старше, я возненавидела ее – как недостижимый идеал, дотянуться до которого мне было не дано. Я совершала промах за промахом, говорила, когда следовало промолчать, неверно истолковывала чужие мотивы, желала чего-то слишком страстно себе же во вред. У меня ушла целая жизнь, чтобы постичь то, что Елизавета, казалось, понимала от рождения. Но теперь, когда я, обессилев, пришла более или менее к тому же самому, я готова была заключить с ней мир. Да, даже склонить голову перед ней – как перед более мудрой, как перед победительницей.
Я скажу ей, как признательна снова быть принятой… как печальны были все эти годы в изгнании… как превосходно она выглядит… как сильно мне хотелось обнять мою дорогую кузину и снова войти в ее жизнь.
Прощения просить я у нее не стану, потому что не совершила ничего предосудительного – если не считать удара по ее самолюбию. Но эту тему лучше не затрагивать. А вот что мне очень хотелось бы сказать вслух – но, разумеется, это было совершенно невозможно, – так это то, что Лестер того не стоил. За годы, прошедшие с его смерти, мне стало совершенно очевидно, что он не оставил после себя ни памяти, ни наследия – что был он, что его не было. Даже его, казалось бы, друг Эдмунд Спенсер написал о нем:
«Развеялось как дым»… Да, он совершенно изгладился из людской памяти и из истории. Он не представлял собой ровным счетом ничего, иначе не был бы забыт так быстро и так основательно. Даже кличку любимого пса память владельца хранит дольше, чем народная память хранила имя Лестера.
Он не может больше стоять между нами. Пусть покоится с миром.
Январь сменился февралем, а приглашения все не было. Все больше и больше нервничая, я расспрашивала Роберта о ее настроении и здоровье. Хорошо ли она себя чувствует? Выходит ли из своих покоев?
«Чувствует себя прекрасно», – был ответ. Ходит на спектакли и наслаждается ими. Регулярно играет на клавесине и танцует в компании придворных дам.
Может, он напомнит ей об обещании?
– Матушка, вы забыли, какой у нее характер? – рассмеялся Роберт. – Любое напоминание будет воспринято как упрек, а она такого не любит. В последнее время стало хуже, поскольку она на самом деле начала все забывать и очень болезненно к этому относится. В прошлом ее забывчивость была политикой, способом заставить людей плясать под ее дудку. Теперь же это реальность.
А вдруг она и в самом деле про меня забыла? Я на такое не рассчитывала.
– Ты хочешь сказать… У нее начинается старческое слабоумие?
– Очень избирательное, – сказал он. – С ней никогда ничего нельзя знать наверняка.
– А ты не можешь осторожно намекнуть?
– Это может быть опасно. Никому не хочется разгневать тирана.
– Полагаю, ты имеешь в виду общий принцип, а не то, что она – тиран?
– Кого в древности считали тираном? – пожал плечами Роберт. – Правителя, который ведет себя капризно и непредсказуемо, обладая при этом абсолютной властью. Она ведет себя так очень давно, оправдывая это принадлежностью к «слабому полу». Но тиран в юбке такой же тиран, как и тот, что носит бриджи.
– Очень советую тебе выбросить эти мысли из головы и снова полюбить ее, – сказала я. – Из политических соображений.
Наконец-то мне доставили приглашение. Графиню Лестер приглашали явиться в личные покои ее величества в Уайтхолле 28 февраля.
Я прижала письмо к груди. Вот оно, мое избавление, моя награда за годы терпеливого ожидания и за боль признания собственной роли в нашем отчуждении. На ум мне пришла фраза из Библии (что вбито в голову в детстве, не забывается никогда), которая в своей красоте была подобна ласке от Бога. «И воздам вам за те годы, которые пожирала саранча…»[32] Господь может повернуть время вспять, так сказал проповедник из Женевы.
