День был в самом разгаре, и королева должна была возвращаться в свои покои после обеда и каких-то собраний. Роберт знал, какой дорогой она обыкновенно шла из сада, чтобы не показываться в общих залах и на галерее. Он устроился перед одной из дверей и знаком велел мне встать прямо перед ней, и мы стали ждать. Поначалу при мысли о том, что она сделает, когда увидит нас, меня била дрожь. Потом тревога прошла, а на смену ей пришли раздумья о том, что мы будем делать, если окажется, что она снова обхитрила нас и вернулась в свои покои другим путем. Потом и они тоже прекратились, и я стала просто ждать, когда все закончится. Мне казалось, что я не могу уже больше этого выносить.
И ровно в этот миг я услышала голоса: по коридору к нам приближались несколько женщин. Потом из-за угла появилась королева в сопровождении двух фрейлин. При виде меня она остановилась в нерешительности, не зная, то ли продолжить путь, то ли развернуться и уйти. Впрочем, все эти колебания заняли у нее всего одно мгновение, так что заминка была практически незаметной. Расправив плечи и выпрямившись – куда делось перекошенное туловище, которое описывал Роберт? – она медленно двинулась к нам. Лицо ее не выражало ровным счетом ничего – ни удовольствия, ни неудовольствия.
Когда она подошла ближе, я увидела, что французский посланник был прав: лицо ее выдавало возраст. Я, впрочем, не назвала бы его старым. Осанка у нее была безупречная, а наряд – зеленое послеобеденное платье с золотистым воротником – шел ей и подчеркивал тонкую талию.
Роберт выскочил из-за двери, всех напугав. Фрейлин королевы я помнила с тех времен, когда сама еще была одной из них: Марджори Норрис, успевшая уже поседеть, и Кэтрин Кэри Говард, моя кузина. Они меня, судя по всему, тоже вспомнили, но не решались приветствовать, не зная, как поведет себя Елизавета.
– А, это вы, милорд Эссекс? – произнесла та. – В такой погожий день торчите внутри?
– Когда-то мои шаги звучали в этих коридорах по приказанию вашего величества, – произнес он с поклоном, целуя ее руку. – Одно ваше слово – и я примчусь к вам, чтобы скрасить ваше времяпрепровождение.
Она сделала ему знак подняться и устремила взгляд на меня с таким видом, будто впервые видела:
– А кого это вы привели с собой?
Ей это было прекрасно известно. Что она задумала?
– Мою дорогую матушку, которую вы обещали принять, – ответил он.
Прежде чем она успела что-либо возразить, я выступила вперед и опустилась в таком низком реверансе, что колено мое коснулось пола.
– Я самая верная подданная вашего величества.
Повисло молчание.
– Можете подняться, – наконец проронила она.
Я повиновалась и добавила:
– И ваша самая преданная кузина.
Я поцеловала ей руку и склонилась вперед, чтобы коснуться губами ее груди. Она в ответ сухо клюнула меня в щеку. Я протянула ей шкатулку:
– Я хотела бы преподнести вам это в знак любви между нашими семьями.
У меня хватило ума не сказать «между нами».
Она взяла шкатулку и, даже не открыв, собралась передать ее Марджори. Роберт перехватил ее со словами:
– Нет, вы и ваши дамы должны взглянуть на это. Редкостная вещь!
Он распахнул шкатулку и показал всем ожерелье с подвеской в виде буквы «Б», лежащее на бархатной подушечке.
– Оно принадлежало моей бабушке и вашей тетке, Марии Болейн, – сказала я. – Я всегда берегла его как зеницу ока, а теперь хочу преподнести вам.
Ее пронзительные черные глаза внимательно осмотрели ожерелье. Тонкие губы и в самом деле дрогнули в улыбке, или мне лишь показалось?
– У меня уже есть такое, – произнесла она. – В точности такое же, когда-то принадлежавшее моей матери.
С этими словами она обошла нас и двинулась дальше, оставив нас стоять в коридоре.
– Я тронута, – сказала я Джону Уитгифту, и это в самом деле было так.
Архиепископ молча кивнул, но по выражению его темных глаз я видела, как он доволен.
– Я очень надеялся, что ваше величество заглянет ко мне до того, как розы увянут.
– Мои или их? – поинтересовалась я, но, видя, что Джон принял мою шутку за чистую монету, поспешно добавила: – Ваши будут заново цвести каждый год.
Архиепископ Кентерберийский разбил в садике своего епископского дворца на берегу Темзы утопленный розарий, взяв за основу символ моего королевского дома и мой личный вкус. В центре сплетались алый и белый розовые кусты, поскольку даже искусные садовники архиепископа не смогли воссоздать эмблему Тюдоров, цветок с алыми и белыми лепестками. Вокруг он посадил множество эглантерий – мою любимую разновидность розы. Пространство между ними было засажено мускусными розами.
– Да у вас тут настоящий розовый рай, – сказала я.
Воздух вокруг был напоен неповторимым благоуханием, которое утренний дождь еще усилил. Ах, если бы пора цветения роз не была столь мимолетной! Их быстрое увядание торопит нас любоваться ими, пока они еще не утратили своей красоты.
– Когда мы отправимся на небеса, нас встретят далеко не одни только розы, – сказал он.
