Ну и что мне теперь делать? Продолжать ту же политику или увеличить наше присутствие на острове? Если бы не испанцы, «ирландская проблема» не стояла бы так остро.
– Пуритане снова мутят воду. Не могут они жить спокойно, вечно им нужно смущать честных людей…
Что он сказал? Я ни слова не услышала.
– Джон, простите, я отвлеклась.
– Пуритане возобновили свои нападки на меня, – пробурчал тот. – Позавчера, когда я шел в капеллу, шайка этих мерзавцев – я всегда с легкостью отличаю их по унылой одежде – набросилась на меня с криками: «Снимай это бабье тряпье!» Представьте себе только, оскорблять священническое одеяние! Дай им волю, они упразднили бы все церемонии, а духовенство заставили бы носить крестьянские штаны и молиться на вонючем скотном дворе!
– Некоторые из них и духовенство упразднили бы, – заметила я. – В обществе бродят опасные идеи. Сегодня они упразднят духовенство, а завтра королевскую власть. На скотном дворе все равны.
«Чудовищная мысль», – ужаснулась я.
– Но вы, мой черный супруг, – (так я в шутку прозвала его за старомодные одеяния и безбрачие), – верно служите церкви, блюдя ее дух и традиции.
Это лишало его непопулярности, но его высоколобая теология мне подходила. По правде говоря, люди не любили его не только за убеждения, но и за высокомерную манеру держаться. Возможно, высокородные прелаты прошлого переполнили таким поведением чашу народного терпения.
– У вас прекрасный банкетный павильон, – заметила я, останавливаясь, чтобы полюбоваться зданием.
Расположенное в дальнем конце фруктового сада, оно казалось баркой, плывущей по морю белых лепестков. Само словосочетание «банкетный павильон» вызывало у меня мысли о лете, поскольку они представляли собой хрупкие сооружения, где подавались только сладости, напитки и фрукты, в то время как музыканты играли нежную музыку.
– Его построил Кранмер, – отвечал Уитгифт, – вместе с остальными своими усовершенствованиями.
Кранмер. Человек, который был духовником моей матери и возвысился вместе с ней, заняв наивысшую религиозную должность в королевстве. Он был рядом в ее последний час, исповедовал и причащал ее. После смерти моего отца он дал обет в знак скорби не брить бороду. Когда во время царствования моей сестры Марии он взошел на костер, борода у него и впрямь была очень длинной. Теперь он жил не только в моей памяти, но и в словах «Книги общей молитвы».
– Он был тонким ценителем прекрасного, – сказала я, не углубляясь в подробности его биографии.
Однако, будучи жертвой оголтелого католицизма, Кранмер служил напоминанием о том, что пуритане были не единственной внутренней угрозой в стране.
– Как в слове, так и в служении, – добавил Уитгифт.
– Он принял мученическую смерть сорок с лишним лет назад, однако до сих пор находятся те, кто желает мне такой же судьбы, – сказала я. – Католики здесь, в Англии, возможно, и молчат, не имея более никакого политического веса, но их религиозные убеждения по-прежнему сильны, а испанцы делают все от них зависящее, чтобы вернуть им политическое влияние. Эти их миссионеры – скольких мы поймали? Сотни, а они все прибывают и прибывают.
Отец Джерард, бежавший из Тауэра, до сих пор оставался на свободе.
– Думаю, мы ловим примерно половину иезуитов, – произнес Уитгифт.
– Я оказалась между молотом и наковальней. Англиканская церковь слишком церемониальная для пуритан и слишком еретическая для католиков.
– У истины всегда будут враги, такова уж ее природа, – произнес он чопорно.
– Будьте тверды, будьте тверды. – Я похлопала его по щеке. – Я знаю, что могу положиться на вас, мой черный супруг.
Мы спустились с террасы и пошли по саду, стараясь не сходить с дорожки. Каждую клумбу опоясывал двойной ряд фиалок, окруженный кольцом турецкой гвоздики и примулы. В середине были посажены растения повыше – нарциссы, львиный зев, маки, наперстянки и мальвы.
– Как здоровье милорда Бёрли? – спросил Уитгифт, меняя тему.
– Неважно, – сказала я. – Это крайне меня печалит. Но он по-прежнему приходит на заседания совета – исключительно силою воли. И по-прежнему противостоит графу Эссексу и его партии войны. Несколько дней назад, когда Эссекс отстаивал необходимость снова напасть на Испанию, Бёрли отчитал его и процитировал пятьдесят пятый псалом: «Кровожадные и коварные не доживут и до половины дней своих».
– Какая сила духа! А что Эссекс?
– Разозлился и сказал, что он не коварен. Общий смысл предостережения от него ускользнул. В любом случае, поскольку я этого не желаю, больше никаких нападений на Испанию не будет. Это пустая трата денег, которые мы куда с большей пользой употребим на оборону нашей земли.
Эссекс мог сколько угодно шуметь и требовать, но решала, быть или не быть войне, только я одна.
