Не потому ли Елизавета решила, что не станет делать ничего подобного? Во всяком случае, отпечаток на нее эта история наложила совершенно определенно. И научила не доверять вероломным мужчинам, когда благочестивый зять начал делать ей авансы, рассчитывая жениться на ней после смерти ее болезненной сестры, чтобы не упустить Англию.
– Ну, теперь на посмешище себя выставляет Елизавета, – фыркнул Роберт, оживляясь.
– В каком смысле?
– Одевается, как девственница, и рядится во все эти декольтированные платья, выставляя на всеобщее обозрение свою старую сморщенную грудь.
– Я думала, она и в самом деле девственница.
– Да-да, разумеется… но в том случае, когда наше положение предписывает одеваться определенным образом, однако мы давным-давно его переросли, нужно понимать, как это выглядит. Считается, что большинство девственниц молоды и, как следствие, все эти распущенные волосы и глубокие вырезы им льстят. А когда так одевается старуха, она выглядит как ведьма.
– Роберт! Следи за языком.
– Мне плевать. У меня никакого положения нет. Я никто. Могу говорить все, что мне заблагорассудится.
– Ты настоящий болван, – сказала я. – Закрой рот. Поди оденься. И веди себя, как подобает человеку твоего положения. Когда самый знаменитый дворянин во всей стране сидит в темноте в ночной рубашке, это куда смехотворнее, чем все, что делает стареющая королева. Она всегда королева. А в тебе сейчас от графа нет ровным счетом ничего.
Пристыженный, через час он вышел из комнаты – одетый как полагается, собранный и бодрый на вид. Я отправила его подкрепиться, а сама осталась сидеть, потрясенная его неосторожными словами. Он уже и так сделал непоправимый шаг, едва не переступил черту. Попытка поднять руку на королеву, опрометчивое сравнение ее с отцом – и заявление, что она не чета тому и заслуживает меньшего уважения, – а также категорический отказ извиняться поставили его карьеру, если не жизнь, под угрозу. Как Елизавета вполне справедливо ему напомнила, будь на ее месте папаша, Роберт не вышел бы из того зала свободным человеком. А теперь она ждала с его стороны какого-то жеста раскаяния. А он упорно отказывался сделать даже самый крошечный шажок ей навстречу, рассылая всем прочим возмущенные письма (которые, без сомнения, тут же оказывались у нее на столе) и не являясь на заседания совета – даже на экстренные, посвященные разгрому в Ирландии. Величайшее военное поражение, которое Англия потерпела там за всю свою историю, а он, когда пришел час принимать решения, попросту самоустранился.
Королева. Я все еще не оправилась от оскорбления, которое она мне нанесла, пренебрежительно отвергнув меня и мой подарок, когда я по ее приглашению явилась ко двору. Это была тщательно срежиссированная злонамеренная драма, призванная меня унизить. Скверная даже для нее. Что ж. Я больше никогда ее не увижу, разве что издали. Но если мой сын все еще хочет сколотить состояние, он должен ей угождать. Возможно, его враждебность питалась обидой за меня, но упорствовать было слишком опасно. Королева могла таить злобу, мы же не могли себе этого позволить. Роберту необходимо во что бы то ни стало с ней помириться.
Последующие несколько дней прошли достаточно однообразно. Роберт понемногу приходил в себя умственно и физически. После очередного такого приступа ему всегда требовалось время на восстановление. Он так и не объяснил, почему известие о смерти Филиппа так его развеселило, – не исключено, что теперь он и сам этого не помнил. Однако Энтони Бэкон поведал нам о последних днях испанского короля, и ничего смешного в них не было.
Печально было видеть, как человек, чье здоровье неуклонно ухудшалось, описывает мучения товарища по несчастью. Сам Энтони, еще более ослабевший и нервный, страдал внезапными приступами дрожи и сердцебиения. Когда они начинались, он дергался, покрывался испариной и вцеплялся в подлокотник кресла. Его брат Фрэнсис в последнее время нечасто удостаивал нас визитом; Роберт воспринимал его советы с таким нескрываемым пренебрежением, что его бывший друг предпочел отдалиться от него.
– Филипп довольно долго мучился, – сказал Энтони. – У него, судя по всему, был рак, и все его тело было покрыто язвами. По меньшей мере последние пятьдесят дней своей жизни он уже не вставал с постели и постоянно размышлял о разгроме его последней армады. Он боялся, что это конец его английского предприятия, которое одно имело для него значение. Он ощущал особую ответственность за английских католиков; это была единственная причина, по которой он женился на Марии Тюдор. А теперь он их подвел.
– Должно быть, Филипп считал, что Господь отвернулся от него, – предположила я.
– По-видимому, – согласился Энтони. – Он не сводил глаз с гроба, который приказал принести в свои покои. Вы знали, что он владел мощами более чем семисот святых? И все они ничем ему не помогли.
– Печально.
