Мне представился прикованный к постели старик, с ног до головы покрытый омерзительными зловонными язвами и день за днем созерцающий собственный гроб. Под конец у него не осталось ни единого зуба, и всю еду для него приходилось перетирать в кашу.
– Прежде чем вы начнете его жалеть, позвольте мне поведать о том, что этот мерзавец сделал. – Энтони возвысил голос, собравшись с силами. – Перед смертью он надиктовал письмо О’Нилу, в котором поздравлял его с блестящей победой при Желтом Броде и предлагал поддержку. Приветствуя врага королевы, он передавал свой меч следующему поколению.
– Пусть горит в аду!
Каковы бы ни были мои чувства к Елизавете как к женщине и кузине, она была королевой моей страны, и оскорбить ее означало оскорбить Англию.
– Вместе с локтями, языками и костяшками всех своих святых, – кивнул Энтони. – Я слышал, он владел квадратным дюймом кожи освежеванного святого Варфоломея и глазом святой Люции.
– Папский вздор! Пусть гниет вместе со всем этим добром. Его небось и похоронили, закопав в эти украденные части тел.
– Его наследнику Филиппу Третьему всего двадцать, и он, кажется, далеко не так религиозен. Он, скорее всего, распродаст все эти мощи, чтобы выручить за них деньги.
– Не вздумайте ничего у него покупать! – предупредила я.
Впрочем, в Англии спрос на мощи едва ли был сколько-нибудь значительным.
– Даже и не знаю, я всегда мечтал заполучить кусочек настоящего креста. Впрочем, флакончик молока Святой Девы меня тоже вполне удовлетворил бы. – Энтони расхохотался и тут же мучительно закашлялся.
– Я советовала бы вам обратить внимание на святого Власия, – в тон ему заметила я. – Он способствует исцелению от болезней горла.
В комнату с озадаченным видом вошел Роберт.
– Над чем это вы смеетесь? – поинтересовался он.
– Да все над Филиппом, – отозвалась я. – Энтони рассказывал о его коллекции святых – вернее будет сказать, их частей.
– Кошмарное хобби, – поежился Роберт.
Его собственная набожность, время от время неожиданно находившая на него, была протестантского толка, унаследованная, скорее всего, от моего отца.
– Я получил от моих шпионов сведения о последних часах жизни Филиппа, – пояснил Энтони.
– Без сомнения, он испустил дух, как подобает истому католику, – сказал Роберт. – Наверняка дело не обошлось без видения.
– И впрямь не обошлось. Оно было в ирландском плаще, с длинными волосами и издало кровожадный клич. Филипп отправил его сражаться с нами.
– Призрака?! Он призвал на помощь призрака?
– Если бы! Это видение было вполне живое и носило имя О’Нил. Филипп дал ему свое предсмертное благословение. Сказал, что победа при Желтом Броде была великим подвигом, и напутствовал его идти и сражаться дальше – за испанский счет.
Роберт спал с лица. Теперь оно было таким же бледным, как и в те дни, когда он прятался от солнца в своей комнате.
– Он это сделал? – пробормотал он.
– Если и были сомнения в том, что ирландцы действуют не в одиночку, теперь у нас есть все доказательства, – кивнул Энтони. – Ирландия действует от имени Испании, и она одержала над нами безоговорочную победу.
Роберт сокрушенно вздохнул, как будто вспоминая все положенные там жизни, включая жизнь его отца. Впервые на моей памяти он не нашелся что сказать.
На следующее утро спозаранку принесли приказ из Гринвичского дворца. Ее величество требовала присутствия графа Эссекса при дворе под угрозой серьезного наказания, если тот не повинуется.
Огоньки свечей мерцали в унисон. Едва стоило одной вспыхнуть ярче, как другая тотчас же следовала ее примеру, точно соревнуясь, кто лучше озарит лицо Филиппа. Ему бы это понравилось. Он счел бы это знаком свыше. На этом миниатюрном портрете, который он послал моей сестре в подарок в честь их помолвки, он выглядел юным и миловидным. Я видела, как она жадно смотрела на него, прежде чем смогла увидеть нареченного лично. На портрете губы у него, казалось, готовы были вот-вот дрогнуть в улыбке, намекая на пылкую натуру, однако намек этот так и не оправдался. После ее смерти я оставила портрет у себя; он напоминал мне о том, что злокозненный враг, плетущий интриги против меня и желающий мне смерти, когда-то был в Англии моим другом и что никто из нас не чудовище целиком и полностью.
А теперь он был мертв. Без сомнения, свечи сейчас горели по всей Испании – и в крохотных церквушках, и в величественном дворце Эскориал, где Филипп провел свои последние годы. В Перу и Панаме о его смерти пока не знают, но в следующем году поминальные мессы по нему будут служить и там. Эти погребальные службы будут идти и идти, эхом разносясь по всему миру.
Я должна была испытывать ликование или хотя бы облегчение. Вместо этого я чувствовала себя обнаженной. Потеря заклятого врага, как ни странно, оказалась чем-то сродни потере верного друга: и тот и другой определяли меня. Сперва Бёрли, теперь Филипп. Оба оставили после себя сыновей, продолжателей своего дела, но отец – не сын.
