Я была тронута тем, что он понимает мои материнские чувства, ведь у него самого детей не было. Я подошла и обняла его. Это было приятно; я неизменно находила в его близости утешение. Я прижалась к нему, и во мне вдруг всколыхнулись нежность и желание. Давненько я не испытывала ни к кому этих чувств.
Он поцеловал меня, напомнив о том, что когда-то было для меня таким желанным. Как бы мне хотелось, чтобы все это вернулось – и влечение, и жар в крови.
«Летиция, – сказала я себе, – он все это время был рядом. Это ты отдалилась от него. Тебе теперь и делать первый шаг, чтобы вернуть его – его и радости брачной постели. Это твое право – даже церковь проповедует это. Разве в брачных обетах не говорится „Телом своим поклоняюсь тебе?“ И под этим имеется в виду отнюдь не вознесение молитв на коленях!»
– Идемте, мой маршал, – прошептала я.
Обращаться к нему так было восхитительно.
По случаю Двенадцатой ночи факелы в Уайтхолле пылали ярче и выше обычного. Мы отпраздновали Рождество со всем возможным размахом, отодвигая пугающие мысли об ирландцах в зимнюю темноту. Я призвала всех придворных присоединиться к празднествам в любой из этих двенадцати рождественских дней, но в особенности в последний, кульминационный день торжеств.
Сегодня было все: праздничный стол не с одним, а с целыми тремя жареными лебедями; Рэли, исполняющий роль господина беспорядка; целый сонм певцов и музыкантов, а также продолжение «Генриха IV», новая пьеса, представляющая миру Фальстафа.
– Эта пьеса не такая увлекательная, как первая часть, – наклонившись ко мне, прошептал Эссекс. – Все интересные герои, вроде Горячей Шпоры, убиты, а принц Хэл жеманничает, как девица.
Вопреки сильному желанию, я не могла сказать, что первая часть пьесы была искрометной и полной жизни, в то время как вторая крутилась вокруг упадка, болезни и возраста – тем, от которых я старалась держаться подальше. В какой-то момент Фальстафа даже упрекнули в том, что борода у него седая, ноги тощие, живот толстый, голос хриплый, подбородок двойной, а ум половинный и что все отличительные черты старости уже наложили на него свой отпечаток. Вместо этого я произнесла:
– Быть может, вам бы пошло на пользу, если бы вы водили компанию с такими женоподобными товарищами, а не с теми, кого выбираете в друзья сейчас.
Саутгемптон до сих пор сидел в тюрьме, а его изгнанная от двора жена нашла прибежище в доме Эссекса. Она только что произвела на свет дочь. Другие его столь же никчемные друзья, графы Ратленд и Сассекс, были немногим лучше Фальстафа.
При этом никто из нас ни словом не обмолвился о выходе в свет книги, озаглавленной «Жизнь и царствование Генриха IV», за авторством Джона Хейуорда. Название ее могло ввести в заблуждение, поскольку посвящена она была отречению Ричарда II, и в посвящении Хейуорд сравнивал Болингброка с Эссексом. За это Хейуорду предстояло предстать перед Звездной палатой[36], но к чему было говорить об этом сейчас, в Двенадцатую ночь?
По другую руку от меня сидела Юрвен Бетан. По моему приглашению она приехала из Уэльса, чтобы провести со мной Рождество, и то восхищение, с которым она взирала на все вокруг, стало для меня огромным праздничным удовольствием. Впервые увидеть все это наверняка неописуемо. Юрвен была немногословна, но глаза ее сияли.
Ей исполнилось одиннадцать – тот возраст, когда из розовощекой девчушки она должна была вот-вот превратиться в стройную девушку. Как я ее и просила, она называла меня крестной Елизаветой и, похоже, была вполне довольна, не считая это поразительной честью, как на ее месте счел бы ребенок кого-нибудь из моих придворных. В пору тяжких государственных забот и растущей телесной немощи она была для меня как апрель.
Поскольку она приходилась Эссексу дальней родственницей, он поначалу пытался заявлять на нее свои права, но я пресекла его попытки вклиниться между нами. Мне не хотелось, чтобы единственный глоток свежего воздуха в моей жизни отравили придворными интригами или честолюбием.
У меня было больше сотни крестников, и забавы ради многих я пригласила съехаться во дворец и познакомиться с Юрвен. Среди них были как люди среднего возраста, вроде Джона Харингтона, так и совсем дети, как двенадцатилетняя племянница Кэтрин. Юрвен всем им очень понравилась, они ласкали ее и не желали от себя отпускать.
В завершение пьесы на сцену вышел актер со словами:
– Наш скромный автор продолжит свое повествование, в котором появятся как сэр Джон, так и прекрасная Екатерина Французская, и где, насколько мне известно, сэр Джон умрет от горячки. – Он поклонился. – Язык у меня заплетается от усталости, как и ноги, я желаю вам доброй ночи и опускаюсь перед вами на колени, чтобы помолиться за королеву.
Он встал на колени, и я поднялась в знак благодарности:
– Господа, вы славно меня позабавили. Буду ждать новых приключений сэра Джона во Франции. Засим доброй ночи.
