– Надеюсь, вы ее узнаете. Она вовсе не обязана принимать такое обличье. Если помните, французский палач, обезглавивший Анну Болейн, обманом вынудил ее посмотреть в другую сторону, чтобы она не увидела летящий на нее меч. – Уилл отряхнулся, как будто отгонял от себя смерть. – Но давайте лучше поговорим о жизни. Я слышал, милорд Эссекс поведет войско в Ирландию? Пусть все пройдет благополучно.
– Благодарю вас. Его судьба зависит от исхода этой кампании. Но расскажите, что с вашим театром? Я слышала, его разобрали из-за тяжбы по поводу права на землю?
– Все верно. Мы увезли доски, чтобы потом построить театр заново в Саутуарке, вне пределов городской юрисдикции.
– Значит, никаких больше медвежьих ям и петушиных боев, – заметила я.
– Есть же и другие театры, – отвечал он слегка раздраженным тоном. – Людям надо как-то развлекаться. Желания никуда не исчезают только потому, что властям было бы куда удобнее, чтобы их не существовало.
Я вдруг поймала себя на том, что стена, которую я возвела в своем сердце, рассыпалась, и меня затопили воспоминания. Звук его голоса, то, как естественно мне казалось стоять и разговаривать с ним, – все это выбило почву у меня из-под ног.
– О чем будет ваша следующая пьеса? – спросила я.
– Терпеть не могу этот вопрос, – сказал он. – Вернее даже будет сказать, ненавижу.
– Извините, – виноватым тоном произнесла я. – Я спросила просто…
– Из вежливости, ничего дурного не имея в виду. Все так делают. Нам всем то и дело задают такие вежливые вопросы. И я сам сделал то же самое, когда спросил про Эссекса и Ирландию. И нам приходится учиться так же вежливо отговариваться в ответ на эти вопросы. Надеюсь, когда-нибудь у нас достанет сил не задавать их, а также храбрости отказываться на них отвечать.
Я почувствовала себя школяром, которого отшлепал учитель.
– В таком случае я отказываюсь быть вежливой. Если хотите рассказать, над чем сейчас работаете, я с удовольствием вас выслушаю и буду предвкушать постановку. В противном случае я терпеливо подожду и посмотрю ее, когда она пойдет в театре. Будет сюрприз.
– Сюрприза не будет, – усмехнулся он. – В конце второй части «Генриха Четвертого» я пообещал написать продолжение про царствование Генриха Пятого.
– Я не видела «Генриха Четвертого».
– Жаль.
– Вас или меня?
– Обоих. Меня – потому что я не могу поговорить с вами о ней. А вас – потому что надеюсь, что она бы вам понравилась.
Мне не хотелось обсуждать с ним его пьесы. О них я могла поговорить с кем угодно. Мне хотелось узнать, чем он занят, где живет, живы ли до сих пор его дочери, часто ли он наведывается в Стратфорд. Он казался каким-то другим, лишившимся доброй части иллюзий, более сосредоточенным на том, как заработать. Игривость покинула его, оставив после себя осмотрительность.
К нам присоединился Кристофер, положив конец тому, что могло перерасти в паузу. В молчание.
– Кажется, Саутгемптона в ближайшее время освободят из тюрьмы Флит, – торжествующе произнес он. – Я знаю, что вы первым будете его встречать.
– Я буду стоять на выходе, – сказал Уилл.
– Кстати, а над чем вы сейчас работаете? – поинтересовался Кристофер.
Был всего лишь конец марта, но дни стояли по-летнему теплые. Армия готовилась выступать, и Роберт должен был в ближайшее время выйти из Лондона и направиться на север, в Честер, где его войскам предстояло погрузиться на корабли и переправиться в Ирландию. Я безмерно им гордилась и в то же время так беспокоилась, что согласилась бы на то, чтобы он хоть до скончания века сидел в Эссекс-хаусе, экипируясь, собирая провиант и планируя кампанию. Кристофер тоже ехал с ним, и за него я испытывала те же гордость и беспокойство с одной лишь разницей: его личная судьба влияла только на его родных, тогда как судьба Роберта была делом политическим и влияла не только на его семью, но и на двор и на все королевство в целом.
Торжественный сбор был объявлен в начале Стрэнда; Роберт скакал впереди на своем огромном гнедом жеребце. Дворяне, подчиненные ему, ехали следом. День выдался погожим, и небо было по-летнему синим. До чего же статным и красивым он выглядел в седле! Толпа разразилась криками: «Храни ваше сиятельство Господь!», «С Богом!» и «За честь Англии!» – и он в ответ сорвал с головы шляпу. Толпы сопровождали армию на протяжении четырех миль, не переставая восторженно кричать, – во всяком случае, так мне рассказали. Мы с Фрэнсис вернулись в Эссекс-хаус после того, как она подняла семилетнего Роберта-младшего на руки, чтобы тот мог увидеть отца, приговаривая:
– Твой отец едет спасать Ирландию!
Едва успели мы войти, как небо потемнело, будто ведьма приказала скрыть солнце. Над городом послышались раскаты грома. Потом разверзлись хляби небесные, и на землю обрушился ливень с градом, но только над Ислингтоном, едва Роберт с Кристофером и армией туда вступили. Разумеется, люди немедленно приняли это за предзнаменование – дурное.
– Он начнет хорошо, а закончит во мраке и воде, – перешептывались они.
