– Это одно из личных писем короля Анне Болейн, – пояснила Летиция. – Не все они попали в руки к ватиканскому шпиону. Несколько штук были доверены Марии Болейн, хотя уцелело лишь это. Я говорила вам, что она оставила моей матери в наследство кое-какие личные вещи, а моя мать передала их мне. Вы его заслужили.
– Я не понимаю, о чем вы говорите, – сказала я.
– Жена моего сына, любя его и желая помочь, во время его заключения в Йорк-хаусе собрала все семейные документы. Она боялась, что некоторые из них скомпрометируют его, поэтому отдала их на хранение служанке Джейн Дэниел. Теперь припоминаете?
– Шантажист, – припомнила я. – Муж этой Джейн решил, что удача сама плывет ему в руки, выкрал у нее бумаги и стал требовать денег.
– А ваше величество этого мужа примерно наказали, а бумаги, не читая, великодушно вернули Фрэнсис, вкупе со штрафом, который суд обязал шантажиста выплатить. В шкатулке с бумагами лежало и это самое письмо. Теперь оно ваше.
– О!..
Бесценное сокровище! Неизвестная нецензурированная переписка между моей матерью и отцом в полную надежд золотую пору их отношений.
– Спасибо вам. Это всем подаркам подарок.
– Вы заслужили его своим великодушным отношением к Фрэнсис.
Я смирилась. Тогда я сделала это отнюдь не по политическим соображениям, а исключительно из сострадания к Фрэнсис, сочтя, что того требует справедливость. А теперь в руках у меня это письмо…
– Наверное, награда за благие дела не всегда приходит на небесах, – сказала я. – Но, Летиция, ваше великодушие неизмеримо превосходит мое. Я потрясена.
– Я ненавидела вас, – призналась она откровенно. – Но я знаю, что, будучи королевой, вы вынуждены иногда проявлять жестокость. Я этого не понимаю, как не понимаю и того, какая алхимия превращает человека в материал для правителя, но я принимаю это. Я благодарна за то, что мы смогли встретиться и поговорить о таких вещах. В противном случае я унесла бы всю горечь моего сердца с собой в могилу, и моя душа не обрела бы покоя даже после смерти.
– Я тоже вас ненавидела, – сказала я. – Вы забрали у меня Роберта Дадли!
– И подарила ему счастье, – пожала плечами она. – Там, где вы этого сделать не могли.
– Быть может, это и есть любовь, – заметила я. – Когда отдаешь другому самое ценное. Тогда моя любовь была несовершенной. И лишь теперь, когда его давным-давно уже нет, я могу передать его в ваши руки. Я больше не держу на вас зла.
– Все это дела давно минувших дней, и что было, то было, – отозвалась она. – Наша история так же стара, как та, что случилась здесь, в этом саду.
– Вы говорите так, будто ваша жизнь кончена, – заметила Кэтрин.
– Для меня так и есть, – сказала Летиция. – Я планирую уехать в Дрейтон-Бассетт.
– В деревню! – воскликнула я. – Ох, Летиция, вы же всегда терпеть не могли жизнь в деревне!
– Все меняется, и мы тоже, – пожала она плечами. – Если нам везет дожить до перемен.
Я привалилась к спинке скамьи, теребя непрочитанное письмо.
– На моей коронации одна из триумфальных арок, через которые проезжала процессия, символизировала Время. С возрастом я пришла к выводу, что время – величайший дар из всех. Летиция, я желаю вам долгой жизни в Дрейтон-Бассетте. Еще более долгой, чем у Старого Томаса Парра.
Интересно, где-то он теперь? До сих пор живет в своем доме?
– Смотрите! – Кэтрин указала на нежный белый цветок, распускающийся у ножки скамьи, образ радости и надежды. – Ночной цветок. По всей видимости, те, кто поставил здесь эту беседку, знали, что ее будут посещать по вечерам.
Я наклонилась и коснулась хрупкого стебелька.
– Что ты видел? – прошептала я. – Что ты помнишь?
Поздно вечером, когда Кэтрин уже спала, я в тусклом свете свечи дрожащими пальцами открыла конверт. Бумага была такой жесткой, что потрескалась с одного края, но я достала письмо и расправила его.
«Бесценная моя, какая же радость для меня понимать… общество той, кого я почитаю величайшим моим другом… Написано рукой того, кто жаждет Вам принадлежать…»
Все это произошло наяву и привело к появлению меня, их дочери. Я почувствовала, как ладони обоих легли на мою голову, и услышала слова: «Наша дорогая дочь». Быть может, они не хотели дочь, но я воплотила величайшие их надежды. Жаль, что они не смогли увидеть этого своими глазами.
Мы жались друг к другу в королевской ложе над залом, Кэтрин и я. Здесь, в Уайтхолле, построенном у самой реки, пронизывающий зимний холод пробирал до костей.
Впрочем, в адвент, пору подготовки к Рождеству, это было неудивительно. Темнота и холод. Сизые сумерки опускались рано, погружая нас в казавшуюся нескончаемой ночь, и лишь в середине цикла небо ненадолго светлело.
Как и всегда в адвент, ко двору приглашали проповедников со всех концов страны – как правило, прославившихся своим красноречием. В это воскресенье проповедь читал Энтони Радд, епископ Сент-Дейвидский.
Он поднялся на кафедру и начал свою проповедь с восемьдесят второго псалма, стихов шесть и семь:
