Почту с зараженного судна передавать запрещено. Капитан мог узнавать о состоянии моего мужа только по условным знакам: синий флаг — всё в порядке, красный — заражен, белый…
Белый значил молчание. Неизвестность. Или то, о чём я даже не смела думать.
Отец не говорил, чем именно больна команда, но разум подсказывал: это нечто серьёзное. Вряд ли они слегли из-за чесотки или лобковых вшей.
Спустя несколько недель пришло новое послание от капитана — и от него повеяло настоящим ужасом. Даже добравшись до ближайшего порта, команду не высадили. Судно поставили на рейд, держали вдали от берега. Заболевших лечили прямо на борту. И лечил их только Итан. Один.
Всё, на что расщедрились власти и портовые чиновники, — шлюпка с медикаментами. Без врачей, без помощи.
Это было действительно страшно.
Живот рос, и вместе с ним — тревога.
Итан всё ещё не возвращался. Письма, что он успел отправить до карантина, выцветали на прикроватной тумбочке, пропитанные пятнами моих слёз.
Отец ходил по дому кругами, мрачнее тучи, с лицом, будто высеченным из камня. Даже слуги старались ступать тише, говорили шёпотом, словно боялись потревожить чью-то боль.
Роланд почти не плакал — будто чувствовал неладное. А его кормилица, не проронив ни слова, надела чёрный платок — в знак скорби по погибшим морякам.
Ни у кого не хватило сил ее остановить. Да и зачем? Все и так знали, что с каждым днём надежда тает.
Особняк в Новом Орлеане, некогда наполненный светом, голосами и движением, стал глухим и тусклым, как старый склеп, в котором медленно умирало время.
А когда спустя месяц пришло новое письмо от капитана, отец больше не стал притворяться, будто всё вот-вот закончится.
Он молчал, но даже это молчание говорило о многом. И это молчаливое признание оказалось страшнее любых слов.
А потом пришла Джоан. Всегда весёлая, живая, довольная собой и миром, теперь она была тенью самой себя.
Корабль её жениха тоже попал на карантин.
Многие суда застряли у портов — Карибский бассейн охватила неведомая хворь. Власти держали корабли на месячном карантине, не подпуская ни к берегу, ни к людям.
Даже если Итан прибудет в порт — он не сможет сойти на берег. Никто из команды не сможет. Целый месяц — в изоляции.
Но я молилась хотя бы об этом.
Пусть бы не пускали — лишь бы он был жив. Пусть бы я не могла его обнять — лишь бы знать, что он рядом. Что вернулся. Что сдержал обещание.
Судя по всему, Океан оказался не менее ревнивым, чем женщина. Он не хотел отпускать ко мне мужа, будто решил вернуть себе то, что когда-то отняла у него проклятая ведьма.
Нет, в этот раз меня не травили ядом.
Я медленно сходила с ума — от тоски, от тревоги. И, конечно, от бессонницы.
Прогулки больше не помогали. Ночь превращалась в бесконечную пытку.
Я не могла уснуть не только из-за волнения, но и от боли. Руки, ноги, спина — особенно таз. Боль была такой, что хотелось завыть. И только под утро она стихала, уступая место отекам.
Жара, пыль, шум — и тревожный взгляд отца.
Я знала, что он видел. У Филиппы на поздних сроках тоже всё было сложно, и это не добавляло оптимизма нам обоим.
Я задыхалась от пыли и тоски, а Джефф Нортон — от страха, что любимая дочь повторит участь любимой женщины.
Наверное, зря я подслушивала их с доктором разговоры. В неведении проще было бы поверить, что я — капризная эгоистка, притворяющаяся немощной.
После бесед отца и докторов, я тосковала по мужу еще больше. Итан наверняка бы что-то придумал. Он бы не позволил изнывать от боли или задыхаться от собственного, всё больше отекающего тела.
Но доктор Моррис — как и второй, имя которого я так и не смогла запомнить, — не спешили помогать.
Старые инструкции Итана, были приняты за единственно возможное спасение. Несмотря на то, что мой муж оставлял рекомендации с расчётом на срок шесть месяцев, доктора старательно поили меня кислой водой, время от времени позволяя мятную настойку. Чтобы заслужить её, должно было быть совсем дурно — ведь, по их словам, она плохо влияет на сердце ребёнка.
«Вредно для ребёнка» — этой фразой меня регулярно кололи.
Особенно женщина-повитуха, которая иногда приходила вместо мистера Морриса. Делала она это тихо, чтобы не слышал отец. Как змея, шипящая прямо в ухо, — так, что слова намертво застревали в голове.
После её визитов становилось только хуже. Помня о судьбе матери, я чувствовала себя жуткой эгоисткой. За меня когда-то отдали жизнь, а я не способна потерпеть боль или жару.
Ну и что, что ноги отекли так, что пришлось менять всю обувь?
Ну и что, что стало тяжело дышать?
Так у всех на поздних сроках. Таз болит — потому что он узкий, и тело готовится к родам.
Ближе к сроку, я даже перестала ныть или просить что-то от боли. Рослая повитуха одним взглядом заставляла ощущать вину за своё состояние. Ее карие глаза пронзали иглой после каждого осмотра, в то время как кормилице Роланда и отцу она слащаво улыбалась:
— Мисс совсем молоденькая, думаю, всё обойдётся.
Она обнадёживала отца — и какое-то время это работало.