К сожалению, только с ним. Я чувствовала, что с каждым днем дышать становилось сложнее, ходить — тяжелее, а есть почти не хотелось.
Всё внутри кричало, что если Итан не успеет вовремя, я даже не смогу с ним проститься.
В отличие от повитухи, доктор Моррис не кормил отца иллюзиями. Шёл девятый месяц, а ребёнок всё ещё лежал не так, как положено. Шансов, что он примет правильное положение, больше не оставалось.
Точнее — не было шансов, что он сделает это сам и без помощи. Судя по разговорам доктора, эта помощь могла стоить жизни нам обоим. А потому решение будут принимать, когда начнутся роды.
Я знала, что это значит. Они будут решать, кого спасать. Точнее — отец будет решать, кого спасать.
Подслушав очередной неутешительный прогноз доктора, утирая слёзы, я пошла наверх. Лестница — моё орудие пыток и спасение. Она утомляла настолько, что, несмотря на боль, я могла проспать несколько часов подряд.
Я всё ещё утешала себя мыслью, что с момента задержки судна прошло больше трёх месяцев. Карантин уже должны были снять. Возможно, он совсем рядом.
Оставалась надежда — слабая, почти призрачная: если Итан сам не сможет сойти на берег, то хотя бы передаст врачу инструкции.
Я верила. Искренне, отчаянно. Прижимала к груди листок, на котором вместо строчек давно расплылись темные кляксы, и засыпала, представляя его голос.
Этим вечером я проснулась мокрая — и не от жары. Не от духоты. Не от очередного кошмара.
Что-то потекло. Тёплая влага быстро впиталась в простыни, оставляя после себя липкий след тревоги. А следом пришла боль. Резкая, пронзившая низ живота, разливающаяся волнами спазмов.
Я свернулась комочком, тихо заскулив и сжимая в руках влажную от пота ткань простыни.
Началось.
Итана нет. Он не успел.
Я пропала.
Новый Орлеан встретил меня сумерками, туманом и тяжелым, пыльным воздухом. Я ненавидел это. Особенно после долгих дней на корабле — лёгкие будто забились песком. Но времени отдышаться не было.
Я спешил. Нужно было добраться до особняка. Пусть придётся сидеть в изоляции — хоть в другом крыле, хоть в подвале — главное, знать, что с Эммой всё в порядке.
Тревога жгла изнутри. Гнала меня, как злой дух по пятам. Казалось, ещё немного — и я опоздаю.
Перекрыв дорогу первому попавшемуся экипажу, я сунул кучеру пачку банкнот и запрыгнул рядом.
— Особняк Нортонов, — коротко бросил я.
Кучер порядком опешил от подобной наглости, будто рядом оказался мешок навоза.
Впрочем, это было не так уж далеко от правды — после того судна, на котором я прибыл, запах, вероятно, стоял удушающий. Но ещё несколько бумажек сгладили его сомнения, и мы тронулись.
Только войдя в мрачный, будто вымерший особняк, я понял — торопился не зря.
Крик. Жуткий, раздирающий душу, выворачивающий наизнанку. Такой, каким он был в моих кошмарах.
Только редкие вести, пойманные в портах, удерживали от безумия. Но и они не приносили облегчения — лишь отсрочку страха. Карантин, эпидемия… Я застрял на чужом судне, лишь поднимая сигнальный флаг, давая капитану понять, что ещё жив.
Рисковать командой — или Эммой — передавая записки я не стал. Наш корабль стоял в том же порту, что и военный флагман. Вернуться в Новый Орлеан мы не могли. Застряли — неизвестно где и неизвестно на сколько.
Я потерял счёт времени. Оно текло вязко, как сгущенная кровь, и каждое мгновение отнимало силы. Но, услышав этот крик, я понял: не зря выбрал иной путь.
Команда ещё в пути. Благодаря рыбацкому судну я успел.
Капитан знал одного старика — местного, с облезлым, воняющим рыбой баркасом. Он согласился доставить меня куда нужно — без документов, без разрешений, только за связку банкнот и обещание молчать о том, что я увижу в их трюме.
Шли по мелководью, ловко, быстро, незаметно, обходя патрули.
После спасения команды с военного судна, я чувствовал себя заядлым преступником, но ради моей Мими пошёл бы и на большее. Ради них обеих. Моих девочек.
Под покровом ночи, воняя уловом и солью, я пересек залив быстрее всех.
Я надеялся, что успел.
Крик стих, и бледные слуги снова заметались по дому.
— Как долго? — схватил я горничную у лестницы.
— Долго, мистер Харрис. Вам стоит поторопиться… возможно, вы ещё успеете проститься, — шепнула девушка, потупила взгляд и поплелась в сторону кухни.
Никому не было дела до того, что хозяин вернулся. Все здесь были под впечатлением от того, что происходило наверху. О происходящем внизу просто забыли.
— Мистер Нортон велел спасать дочь до последнего. Но младенец застрял. Если вы не образумите его… — за моей спиной прозвучал голос Роситы.
Хрупкая взрослая женщина, нянчившая долгожданного сына мистера Нортона. Росита молча осмотрела меня с головы до ног, поморщилась и скрылась в кухне.
Чёрный платок, повязанный на её голове, говорил сам за себя: они уже не надеялись увидеть меня живым. И не мудрено — я и сам терял веру.
Только глаза моей Мими — бездонные, полные жизни — не давали опустить руки. Я обещал ей вернуться. Ради неё я обливался спиртом и шёл лечить других, когда сил уже не оставалось.
Теперь метаться по дому начал я.