Даже моему отцу стало неловко от такого напора. Он не желал портить отношения с одним из влиятельных помещиков Саванны. Но беспардонность Эммы вызывала беспокойство.
Особенно учитывая, что женитьба в ближайшие четыре года совсем не входила в мои планы.
Я же наивно воспринял её слова за шутку. До разговора с её отцом.
Мистера Нортона как и Эмму не интересовали мои планы. Его любимая дочь уже всё решила. А кто я такой, чтобы с ней спорить?
Лекарь из семьи разорившихся аристократов, некогда лишенных земли, титула и денег. Сын городского лекаря, который до сих пор жил в доме, предоставленном мистером Нортоном, и не собирался ничего менять.
Нет, в отличии от отца, я не собирался играть в эти игры.
Если быть откровенным, когда-то я всерьёз подумывал жениться на Эмме.
Она была мила, влюблена в меня своей детской, чистой любовью. Краснела, стоило коснуться ее руки, и отводила взгляд, когда я смотрел слишком пристально. Это было трогательно.
Я готов был подождать, пока девочка подрастет, и если она не перегорит своей влюбленностью — сделал бы предложение.
Но за пять лет юная милая Эмма превратилась в наглую и беспардонную особу.
Эмма чуть ли не сама вешалась мне на шею. Дошло до того, что мне пришлось избегать юную мисс после неловкого, почти насильного поцелуя в саду.
Если это вообще можно было назвать поцелуем. Она буквально вцепилась в меня, как кошка, повисла на шее и прижалась губами, требуя ответить.
Всё закончилось очередной истерикой с требованиями жениться.
После того вечера я всё чаще оставался у друзей в городе и всё реже появлялся на плантации.
Год обещал быть долгим, но всё изменилось, когда появилась Виттория.
Сицилийская роза — в ней я увидел шанс избежать брака с Эммой и отделаться от контракта с мистером Нортоном.
Черноволосая, горячая и соблазнительная, она была такой же ослепляющей, как южное солнце, и такой же манящей, как бурлящее море. Один взгляд её тёмно-карих глаз обещал бурю страстей — и делал брюки слегка тесноватыми в паху.
Не скажу, что я падок на красивых женщин, но от того, чтобы публично оказывать Виттории знаки внимания, не удержался.
Не только потому, что не видел никого красивее, и даже не потому, что желал её как женщину.
Главной причиной моей внезапной, неуемной симпатии к Виттории, были чёрные глаза напротив, метающие молнии. Реакция Эммы на один лишь мой взгляд в сторону её кузины, подсказала: вот оно — спасение.
Спасение от излишне самоуверенной Эммы Нортон.
Я до последнего надеялся, что девушка во мне разочаруется и наконец оставит идею, будто я должен на ней жениться.
Вышло иначе.
Ревность Эммы, оказалась куда хуже её влюблённости. Она восприняла мое внимание к Виттории как личное оскорбление.
Сначала девушка закатила истерику. Потом прислала записку, что простит мне эту слабость и зовёт покаяться.
А потом — снова разговор с мистером Нортоном, во время которого я, сам того не ожидая, попросил руки совсем не его дочери.
Слова слетели с губ быстрее, чем я успел обдумать последствия.
Впрочем, после обсуждения ситуации с отцом и братом мы пришли к заключению: даже если Виттория откажет, всё сложилось удачно.
Вряд ли мистер Нортон станет требовать, чтобы я делал предложение его дочери, сразу после отказа племянницы его супруги.
В отличие от Эммы, у него есть и чувство собственного достоинства, и холодный рассудок.
Если же Виттория согласится — миссис Нортон будет довольна, что пристроила племянницу. У её мужа не будет повода мстить отцу за отказ Эмме. А я буду свободен.
План был идеален. Мне даже удавалось избегать Эмму до самой помолвки.
Пока не пришла та злосчастная записка.
Мисс Нортон потеряла сознание в доме моего отца. И если приходила в себя, то только чтобы бредить, а потом снова впадала в беспамятство.
Если бы это случилось в их поместье, я бы не вмешивался. Но в доме отца…
Непонятно, как поступит Джефф Нортон, потеряв любимую дочь. Тем более что Эмма пришла в дом к лекарю — и не пришла в себя после позднего, откровенно неприличного визита.
Это грозило не только напряженными отношениями с самим Нортоном, но и публичным скандалом, ударом по репутации.
Я не мог так подставить отца — и был вынужден вмешаться.
Флот научил держать голову холодной и отключать эмоции.
Но Эмма… Бледная, серая, едва живая…
Сначала мне стало её жаль. А потом… я снова совершил ошибку.
Когда девушка пришла в себя и заговорила о моих перед ней обязательствах, я не выдержал. Сорвался.
Не смог удержать маску холода и больше не желал играть в заботу.
Я сорвался. А потом, снова не предусмотрел последствия и отвернулся.
Я не видел, что Эмма приняла. Ни когда, ни в каком количестве.
Иначе как опиатами или странным ядом, объяснить её состояние было невозможно.
Она была на грани. Пульс едва прощупывался. Только мой отвар, противодействующий ядам и дурману, привел девушку в чувства.
Это принесло облегчение… и ещё больше разозлило.
Что бы Эмма ни говорила — о ведьме, о любви — я понял: девушка безумна настолько, что готова отравиться, лишь бы добиться своего.
Это же и сообщил отцу и мистеру Нортону.