– Всего лишь малиновым сиропом, – всхлипнула Энни. – Никогда не думала, что от малинового сиропа может такое произойти, даже если его выпить целых три стакана, как она. Но с Дианой вдруг стало твориться что-то… прямо как иногда с мужем миссис Томас. Хотя я совершенно не собиралась её напоить.
– Напоить? Вот глупости, – пробормотала Марилла, направляясь к стенному шкафу в гостиной.
На глаза ей сразу попалась бутылка, в которой она без труда узнала ёмкость с остатками своего домашнего черносмородинового вина трёхлетней давности. В Авонли её вино из чёрной смородины славилось, хотя некоторые адепты[18] строгих нравов – среди них и миссис Барри – решительно осуждали употребление любого вина. Но где же малиновый сироп? Не обнаружив его на полках, Марилла вдруг вспомнила, что он стоит не здесь, как она уверяла Энни, а в погребе.
Губы её против воли подрагивали, когда она с бутылкой вина в руке возвратилась на кухню.
– Энни, у тебя и впрямь особый дар влипать в неприятности. Ты дала Диане вместо малинового сиропа черносмородиновое вино. Неужели ты сама не заметила разницы?
– Так я же его и не пробовала, – объяснила Энни. – Вы же сказали, что это малиновый сироп, а мне хотелось быть как можно… как можно гостеприимнее. Но Диане стало ужасно плохо, и она захотела уйти домой. Миссис Барри сказала миссис Линд, что Диана явилась совершенно пьяная, а когда она её спросила, что случилось, только глупо смеялась, а потом пошла спать и очень долго спала, но миссис Барри по запаху сразу всё поняла. А у Дианы весь следующий день болела голова. Миссис Барри очень возмущена. И она никогда не поверит, что я поступила так не нарочно.
– Думаю, ей стоило наказать за невоздержанность Диану. Это же надо – выпить три больших стакана, – отрезала Марилла. – От такого количества малинового сиропа её тоже затошнило бы. Теперь эта история окажется на руку всем, кто против моего вина из смородины. Правда, я уже три года его не делаю – с тех самых пор, как выяснилось, что священник тоже не одобряет такие напитки. А бутылка осталась только на случай болезни. Ну, ну, девочка, не плачь. Ты-то уж вовсе ни в чём не виновата, хотя мне и досадно, что так получилось.
– Марилла, я плачу от отчаяния. Сердце моё разбито. Все звёзды против меня. Мы с Дианой разлучены навеки. О, могла ли я что-то такое предположить, когда мы с Дианой клялись в вечной дружбе!
– Не глупи, Энни. Когда миссис Барри поймёт, что ты это сделала не нарочно, то всё наладится. Тебе просто нужно пойти к ней сегодня вечером и объяснить, что вышла ошибка. Ведь ясно: в этом нет твоей вины.
– Я ужасно боюсь встретиться лицом к лицу с оскорблённой мамой Дианы, – вздохнула Энни. – Может быть, вы сходите, Марилла? К вам она отнесётся совсем по-другому, чем ко мне. И она скорее выслушает вас и поверит.
– Хорошо, так и сделаю, – согласилась Марилла, подумав, что это будет и впрямь гораздо лучше. – И не плачь больше, Энни. Скоро всё образуется.
Она ушла, а Энни с трепетом дожидалась её возвращения и, едва увидев её из окна кухни, выбежала навстречу.
– О Марилла, вижу по вашему лицу, что всё безнадёжно. Миссис Барри не согласилась меня простить?
– Миссис Барри!.. – свирепо произнесла Марилла. – Из всех неразумных женщин, которых мне доводилось знать, в ней разума меньше всего. Сколько ни говорила ей об ошибке, всё равно не верит, что ты не виновата. А главное, снова начала зудеть про моё вино из чёрной смородины. Я ей и сказала, что даже это вино так не действует, если не вылакать три больших стакана подряд, и что если бы мой ребёнок так глупо повёл себя, то я устроила бы ему хорошую взбучку.
С этими словами очень расстроенная Марилла удалилась в дом, оставив несчастную Энни страдать на крыльце. Повздыхав немного, девочка с непокрытой головой шагнула в стылые осенние сумерки, решительно перешла через скошенное осеннее поле клевера, бревенчатый мост и поднялась вверх по склону через еловую рощу, освещённую маленькой бледной луной, висевшей над западной частью леса.
Отворив дверь в ответ на робкий стук, миссис Барри обнаружила на пороге Энни. Губы её дрожали, в глазах застыла мольба.
Лицо миссис Барри окаменело. Она была переполнена множеством предрассудков и антипатий, и если гневалась, то гневом холодным – а такой, как известно, преодолеть труднее всего. В определённой степени её извиняла уверенность, что поступок Энни был продиктован злым умыслом, но она твёрдо решила оградить Диану от этой дружбы, которая отныне казалась ей опасной и грозящей дурным влиянием.
– Что тебе надо? – с неприязнью спросила она.
