– Всё кончено, – известила она Мариллу, вернувшись домой, полная грусти, но немного утешенная романтическим расставанием. – У меня никогда больше не будет сердечного друга, и мне теперь ещё хуже, чем прежде. Ведь у меня нет ни Кети Морис, ни Виолетты. Но даже если бы они были, это совершенно не то. Ведь я их придумала, а придуманные подруги уже не доставят вам прежней радости после того, как у вас был настоящий друг. Мы с Дианой ужасно трогательно простились там, у ручья. Память об этом всегда будет для меня священна. Я ей сказала всё самое жалобное и проникновенное, что удалось придумать. А Диана мне подарила прядь волос. Я их зашью в мешочек и собираюсь всю жизнь носить на шее. Пожалуйста, проследите, чтобы его похоронили вместе со мной. Проживу-то, наверное, я недолго. Возможно, увидев меня холодной и мёртвой, миссис Барри почувствует угрызения совести и позволит Диане прийти на мои похороны.
– Думаю, можно не опасаться твоей смерти от горя, пока ты способна столько говорить, – без малейшего сочувствия ответила Марилла.
И как же она удивилась, когда в следующий понедельник Энни вышла из своей комнаты с висевшей на локте корзинкой для книг, которая доходила ей до бедра.
– Я возвращаюсь в школу, – решительно объявила она. – Это последнее, что осталось мне в жизни, после того как мой друг безжалостно от меня оторван. Там я смогу хотя бы смотреть на Диану, размышляя о прежних счастливых днях.
– Лучше бы тебе размышлять о грамматике и арифметике, – прокомментировала Марилла, скрывая радость от такого поворота событий. – И, если уж возвращаешься в школу, надеюсь, что не услышу больше про сломанные тобой о человеческие головы доски и всём таком прочем. Старайся вести себя хорошо и выполняй требования учителя.
– Я постараюсь стать образцовой ученицей, – уныло откликнулась Энни. – Хотя, полагаю, это не слишком интересно. Мистер Филипс называет Минни Эндрюс образцовой ученицей, но в ней нет ни капли жизни и воображения. Она скучная, вялая и не умеет радоваться. Но я чувствую себя до того подавленной, что, наверное, легко стану такой же. В школу пойду вокруг, по главной дороге. Берёзовая тропа стала для меня невыносима. Я бы сразу же разрыдалась на ней горькими слезами.
Возвращение её было встречено с распростёртыми объятиями. Всем так не хватало её фантазий в играх, голоса в песнях и драматических способностей, когда в обеденный перерыв устраивались чтения вслух. На уроке Закона Божьего Руби Гиллис украдкой вручила ей три синие сливы, а Элла Мэй Макферсон – огромный жёлтый цветок анютиных глазок, вырезанный из обложки каталога цветочного магазина. Этот вид украшения для парты очень ценился в авонлийской школе. София Слоун пообещала научить Энни вязать элегантный кружевной узор, который замечательно подойдёт для отделки фартуков. Кэти Боултер подарила флакончик из-под духов, чтобы держать в нём воду для протирки грифельной доски. А Джулия Белл аккуратнейшим почерком написала на листке бледно-розовой бумаги с зубчиками по краям стихотворение:
– Так приятно, когда тебя ценят, – очень довольная, поделилась Энни вечером с Мариллой.
Ценили её не только девочки. Вернувшись после обеденной перемены на своё место рядом с образцовой Минни Эндрюс – их усадил рядом мистер Филипс, – Энни обнаружила на своей парте большое красное «клубничное» яблоко. Она уже собиралась надкусить его, когда вдруг вспомнила: единственный сад в Авонли, где растут яблоки этого сорта, находится по другую сторону от Озера Сияющих Вод и принадлежит Блайтам. Она отдёрнула руку от подарка, словно это был раскалённый металл. Яблоко вновь упало на парту, где и оставалось лежать нетронутым, пока маленький Тимоти Эндрюс, подметавший школу и разжигавший огонь в очаге, не присвоил его, сочтя законной добычей.
Гораздо приятнее оказался для Энни прекрасный карандаш для грифельной доски от Чарли Слоана, обёрнутый шикарной бумагой в алую и жёлтую полоску. Обычные карандаши для грифельных досок стоили цент, этот же – целых два. Он был вручён дарителем после обеда и принят Энни с любезной улыбкой, которая вознесла Чарли на седьмое небо. Пребывая там в полном блаженстве, он навалял столько чудовищных ошибок в диктанте, что мистер Филипс оставил его после уроков этот диктант переписывать.
Словом, как популярность Цезаря возросла среди римлян после предательства Брута, так и Энни пользовалась повышенным вниманием всей школы. На фоне этого триумфа ей особенно горько было осознать, что от Дианы, сидевшей теперь с Герти Пай, она не получила ни подарка, ни даже дружеского взгляда.
– Хоть бы улыбнулась мне, – пожаловалась она вечером Марилле.
Но на следующее утро Энни передали записку, тщательно сложенную вместе с небольшим свёрточком. В записке было написано:
