– Не понимаю, зачем тебе бегать в темноте по улице, когда вы с Дианой и так целый день были вместе? – с недоумением глянула на неё Марилла. – Из школы вдвоём вернулись, а после ещё полчаса на снегу простояли, болтая, и языки у вас ни на секунду не унимались – щёлк-щёлк.
– Но она хочет меня увидеть по какому-то очень важному делу, – просяще проговорила Энни.
– Откуда ты это знаешь?
– Оттуда, что она мне только что просигналила об этом из своего окна. Мы придумали способ подачи сигналов свечой и куском картона. Ставим на подоконник свечу, а свет от неё то закрываем картонкой, то открываем. Определённое количество вспышек означает определённое сообщение. Это была моя идея, Марилла.
– Вот уж нисколько не сомневаюсь, – выразительно глянула та на Энни. – А потом ты с этой своей ерундой дом подожжёшь.
– Нет, Марилла. Мы очень осторожны. И это так интересно. Две вспышки означают: «Ты здесь?» Три означают «да». А четыре – «нет». Пять – «Приходи как можно скорее, я должна сказать тебе что-то очень важное». Диана мне сейчас именно пять сигналов послала, и я до смерти хочу узнать, в чём дело.
– Ну, можешь не умирать, – ехидно проговорила Марилла. – Иди. Только чтобы через десять минут вернулась. Помни об этом.
Энни помнила и через десять минут вернулась, хотя ни один смертный, наверное, никогда не поймёт, каких усилий ей стоило ограничить всего десятью минутами столь важную встречу. Впрочем, даже такое краткое время она использовала по максимуму.
– О Марилла, что вы скажете? – в невероятном возбуждении воскликнула Энни, вернувшись домой. – Завтра у Дианы день рождения, и её мама сказала, что она приглашает меня после школы к ним домой, и я должна остаться у них с ночёвкой, а ещё из Ньюбриджа приедут на больших санях её кузены, чтобы поехать на концерт в зале Клуба декламаций. И они нас с Дианой тоже возьмут на концерт. То есть, конечно, если вы мне разрешите. А ведь вы разрешите, правда, Марилла? О, как же я взволнована!
– Тогда лучше успокойся. Нигде с ночёвкой ты не останешься и никуда не поедешь. Тебе будет лучше дома в твоей кровати. И на этом клубном концерте тебе тоже делать нечего. Я бы вообще запретила пускать в такие места маленьких девочек.
– Но я уверена, что Клуб декламаций очень приличный, – возразила Энни.
– Вполне допускаю, что так и есть, но тебе незачем раскатывать по концертам да гулять по ночам. Неподходящее это занятие для детей. Удивляюсь, как миссис Барри отпускает Диану.
– Но завтра же ведь совершенно особенный случай! У Дианы всего один день рожденья в году. Это, Марилла, такое редкостное событие. А на концерте Присси Эндрюс прочтёт «И колокол тем вечером не возвестил о комендантском часе». Это очень хорошая высокоморальная поэма Роуз Хартвик Торп[24] о героической девушке, которая спасла от смертной казни своего возлюбленного. Мне будет очень полезно её услышать. А хор споёт четыре прекрасные песни, такие же возвышенные, как псалмы. Ох, Марилла, в концерте даже священник участвует! Он обратится к нам с напутственным словом. Это же почти то же самое, что проповедь. Пожалуйста, можно я пойду, Марилла? И ещё, – выложила Энни последний козырь, – миссис Барри говорит, что мы с Дианой переночуем на кровати в гостевой комнате. Представляете, какой чести удостоилась ваша маленькая Энни!
– Это честь, без которой тебе придётся обойтись, Энни. Отправляйся в кровать, и ни слова больше о подобном.
Едва Энни в слезах уныло отправилась спать, Мэттью, вроде бы крепко спавший в гостиной на протяжении этого разговора, открыл глаза и решительно заявил:
– Знаешь, Марилла, я считаю, ты должна отпустить Энни.
– А я так не считаю, – решительно возразила сестра. – Кто этого ребёнка воспитывает, ты или я?
– Ну, в общем, ты, – вынужден был признать брат.
– Вот и не вмешивайся.
– Ну это как бы не вмешательство – иметь своё мнение. А моё мнение, что Энни надо отпустить.
– А я и не сомневаюсь. Ты Энни и на Луну отпустишь, если такое взбредёт ей в голову, – покачала головой сестра. – Ночёвку у Дианы я бы, пожалуй, даже позволила, если бы не этот концерт. Вот он-то совершенно меня не устраивает. Поедет она туда и, скорее всего, простудится, да ещё забьёт себе голову разной ерундой, разволнуется и на неделю выбьется из колеи. Мне уже понятен её характер, и я гораздо лучше тебя знаю, Мэттью, что ей на пользу, а что во вред.
– А я думаю, ты должна её отпустить, – твёрдо настаивал брат.
Он не умел подбирать аргументы в пользу своих суждений, зато крепко стоял на своём. Марилла, обречённо вздохнув, замолчала.
На следующее утро, когда Энни, вымыв после завтрака посуду, возилась в кладовой, Мэттью, направляясь к амбару, остановился и вновь повторил сестре:
– Я считаю, ты должна отпустить Энни, Марилла.
На мгновение показалось, что Марилла вот-вот произнесёт какое-то весьма крепкое слово, однако она сдержалась и, покоряясь неизбежному, ответила:
– Очень хорошо. Может ехать, поскольку ничто иное тебя не устраивает.
Энни, услышав, вылетела с мокрой тряпкой в руке из кладовой.
– О Марилла, Марилла! Повторите, пожалуйста, снова эти благословенные слова!
